Есть еще и другая система, которой придерживался М. И. Кази, когда был директором Балтийского завода. Всякому писцу, доставшему копию официальной бумаги, в которой встречались слова «Балтийский завод», уплачивалось, независимо от содержания бумаги, пять рублей. Об этом при мне Михаил Ильич рассказал моему отцу, выразившему удивление, каким образом Михаил Ильич получил копию важнейшей бумаги и сколько это стоило.
– Пять рублей, – сказал Кази и рассказал свою систему. – За год приносят около тысячи копий, из них 995 и медного гроша не стоят, а вот за эту я бы и 10 000 руб. не пожалел.
Подумайте о системе М. И. Кази.
В 1916 году было назначено совещание по выработке правил об управлении секвестированными предприятиями. Я перед тем полтора года был председателем правительственного правления секвестированного Путиловского завода. Поэтому морской министр И. К. Григорович назначил меня и юрисконсульта Морского министерства Квашнина-Самарина в это междуведомственное совещание, бывшее под председательством тайного советника Сибилева.
Во всех случаях я был диаметрально противоположного мнения с тайным советником Квашниным-Самариным, который ссылался на кодекс Юстиниана (610 г.), на Гуго Греция, на испанское законодательство и т. п. Я же ссылался на практику управления Путиловским заводом и на Устав торговый. Заседаний было больше десяти.
Наконец, было назначено последнее заседание. Квашнин-Самарин к этому заседанию подготовил длинную записку, с которой меня предварительно не ознакомил, да не ознакомил ни товарища морского министра, ни морского министра и прочел ее как будто это было мнение Морского министерства. В этой записке он по-прежнему ссылался на кодекс Юстиниана, Гуго Гроция и пр. Я попросил тогда слово и сказал:
– Прочтенная записка отнюдь не представляет мнения Морского министерства, а есть измышления тайного советника Квашнина-Самарина. Я могу по поводу этой записки привести лишь известный горбуновский анекдот: «В Кунавине [предместье Нижнего Новгорода] в каждом доме было по два дома терпимости. Один в нижнем этаже, другой – в верхнем. Как-то одна из обитательниц лежала на кушетке у открытого окна в самой неприличной позе, в костюме прародительницы Евы. Шедший мимо маляр взял да и мазнул кистью, где следовало и не следовало. Гвалт, крик, городовой. Затем дело разбирается у мирового. Мировой затрудняется – под какую статью подвести. Письмоводитель шепчет ему: «Подведите под статью о загрязнении мест общественного удовольствия».
Если так законы толковать, то и секвестр Путиловских заводов можно подвести под кодекс Юстиниана.
Квашнин-Самарин побежал к товарищу морского министра на меня жаловаться. На другой день получаю записочку. Товарищ министра приглашает меня пожаловать в 11 ч. утра в его кабинет, форма одежды – сюртук при кортике. Являюсь. Мне через весь большой кабинет адмирал Муравьев кричит:
– Вы опять наскандалили? Какой вы там анекдот рассказывали? Я повторил то, что рассказал, а затем добавил:
– Квашнин-Самарин три дня тому назад проиграл дело в три миллиона. А через несколько дней будет дело о семи миллионах, – он это дело тоже проиграет. Так и доложите министру.
На следующий же день Квашнин-Самарин был назначен в Сенат. На его место назначили Книппера, который семимиллионное дело и выиграл.
Таким образом вовремя рассказанный горбуновский анекдот сохранил Морскому министерству семь миллионов рублей, т. е. целый крейсер в 6000 тонн.
Как уже сказано, 5 марта (н. ст.) 1916 г. состоялось избрание меня в действительные члены императорской Академии наук.[51] Утверждение же этого избрания и объявление о нем в приказе по флоту состоялось в конце апреля.
В первых числах мая 1916 г. скончался академик князь Б. Б. Голицын, занимавший в то время посты директора Главной физической обсерватории и начальника Главного военно-метеорологического управления.
По уставу обсерватории требовалось, чтобы директор ее был академиком, вместе с тем по своей должности он был и начальником незадолго перед тем учрежденного Главного военно-метеорологического управления, каковым должен быть генерал-лейтенант или соответствующий придворный чин.
Этим двум признакам удовлетворяли: академик М. А. Рыкачев, флота генерал, прослуживший в обсерватории 57 лет, из них 17 лет директором, и отпросившийся на покой; академик артиллерии генерал-лейтенант В. Н. Ипатьев, занимавший важный пост в Главном артиллерийском управлении, и флота генерал-лейтенант А. Н. Крылов. Меня и назначили, хотя я доказывал, что, сдав в 1882 г. экзамен в Морском корпусе по метеорологии, я с тех пор этим предметом не занимался, но непременный секретарь академии наук С. Ф. Ольденбург привел мне пословицу «на безрыбье и рак рыба», я ему ответил «на бесптичье и ж… соловей», но тем не менее был назначен.
