– Пойдемте к начальнику штаба вице-адмиралу Николаю Матвеевичу Яковлеву.
Яковлева я знал лет с 25, и мы с ним вместе писали руководство к уничтожению девиации.[42]
Пошли к нему князь Вяземский, Зилоти и я.
– Николай Матвеевич, известно вам, что сегодня ночью арестован после обыска корабельный инженер Костенко?
– Нет, не известно.
– Пойдемте к морскому министру, ибо товарищ министра этих дел не касается. Пришли к министру вчетвером: Яковлев, князь Вяземский, Зилоти и я. Очевидно, что весь штаб был достаточно накален таким нарушением его права.
Министр принял нас немедленно.
– Ваше высокопревосходительство, известно ли вам, что сегодня ночью арестован корабельный инженер Костенко, производитель работ Морского технического комитета?
– Нет, не известно.
– Главному морскому штабу это тоже не известно. Позвольте доложить вам этот указ Петра I:
«Поручика Языкова за наказание батогами невиновного и ему не подчиненного писаря корабельной команды лишить чина на четыре месяца, вычесть за три месяца его жалование за сиденье кригсрехта [военного суда] и за один месяц в пользу писаря за бесчестие и увечье его. Поручику же Фламингу, который тот бой видя, за своего подчиненного встать не сумел, вменить сие в глупость и выгнать аки шельма из службы».
– Ваше высокопревосходительство, вы имеете случай не уподобляться поручику Фламингу.
– Николай Матвеевич, поезжайте немедленно к Столыпину и выясните это дело. Поехал Яковлев к Столыпину, но вернулся ни с чем. Столыпин извинился, сказал, что это случайная неосмотрительность, которая больше не повторится, но что Костенко должен быть предан суду судебной палаты с сословными представителями.
Вскоре Воеводский был назначен в Государственный совет, морским министром стал Григорович. Приехал в Петербург отец Костенко, врач Полиевкт Иванович, сговорился с адвокатом Сидамон-Эристовым, который принял на себя защиту его сына.
В конце июля был суд. Председательствовал старший председатель судебной палаты сенатор Крашенинников, я был вызван защитою как свидетель.
На суде выяснилось, что в день ареста Костенко получил от судившегося вместе с ним Михалевича пакет, содержащий революционное воззвание и брошюры. Михалевич просил Костенко сохранить этот пакет, что Костенко и сделал,
Когда дошла очередь до моего показания, я отметил талантливость Костенко, его тщательное наблюдение за переделкой башен «Рюрика». Тогда Крашенинников меня перебил:
– Мы судим Костенко не за то, что он хороший инженер, а за то, что он революционер; что вы по этому поводу можете сказать? Не выражал ли он вам своих революционных взглядов?
– Я – генерал, председатель Морского технического комитета; Костенко – младший производитель работ; воинская дисциплина не позволяет ни мне, ни ему вести какие-либо неслужебные беседы.
– Значит, вы ничего по делу показать не можете?
– Нет, не могу.
– Можете быть свободны.
Сидамон-Эристов предложил мне несколько вопросов, но к делу не относящихся.
Не дожидаясь ни допроса других свидетелей, ни прений сторон, я ушел в полном убеждении, что Костенко будет оправдан, а Михалевич осужден.
Вечером я узнал, что Костенко приговорен к шести годам каторги, Михалевич – к нескольким месяцам тюрьмы с зачетом предварительного заключения.
На другой же день я написал подробное письмо Григоровичу и просил его спасти Костенко от каторги и дать ему возможность работать для флота.
Прошло около месяца. Звонит мне Зилоти:
– Пишите письмо Нилову примерно такое, как Григоровичу. Приговор посылается в Ливадию на утверждению царю.
Прошло недели две, опять звонок от Зилоти:
– Портфель министра юстиции вернулся. Приговора в нем нет, царь оставил у себя: это хорошо; Нилов будет иметь время говорить во время пути.
Еще через неделю:
Государь вернулся. Приговор у него.
Доклад морского министра царю бывал по понедельникам. В воскресенье ко мне явилась жена Костенко и передала мне толстую книгу с описанием повреждений, полученных нашими судами в Цусимском бою, составленным Костенко по опросу матросов во время плена в Японии.
Я тотчас же поехал к Григоровичу, показал ему эту книгу и сказал, что в ней заключается неоценимый боевой опыт. Григорович мне сказал:
– Я завтра же покажу эту книгу государю. В понедельник вечером звонит Зилоти:
– Министр вернулся с доклада, показал книгу царю; царь его спросил, знает ли он Костенко. Григорович ответил, что знает.
– Действительно ли это такой талантливый офицер, как о нем пишет Крылов, письмо которого мне доложил Нилов?
– Действительно.
– Нам талантливые люди нужны, – открыл ящик письменного стола, вынул приговор и что-то на нем написал. Что именно – Григоровичу не было видно.
Но Зилоти имел, как говорится, «ходы и выходы» и сказал мне, что приговор получен товарищем министра юстиции и на нем написано: «Дарую помилование».
Утром во вторник звоню к Зилоти:
