Министр финансов передал мне от имени Наполеона III 600 франков и паспорт, подписанный Друином де Люйсом, тогда — министром иностранных дел. Перед отъездом во Французскую академию в Риме мы с товарищами совместно нанесли предписанные визиты всем членам Института. На следующий день после Рождества мы проехали весь Париж, все кварталы, где жили наши покровители, на трех ландо, выделенных нам для этих официальных посещений. Эти три экипажа, где сидели подмастерья, сиречь мальчишки, возбужденные успехом и опьяненные улыбками, которые расточало им будущее, произвели фурор на парижских улицах. Почти все господа из Института сообщили, что их нет дома, чтобы избежать произнесения речей. Знаменитый архитектор Гитторф, проживавший на улице Ламартин, сделал это безо всяких церемоний, просто крикнув слуге из комнаты: «Скажи им, что меня нет!»
Вспомним, что когда-то преподаватели провожали учеников до самых дверей транспортной конторы, что на улице Нотр-Дам де Виктуар. Однажды, когда громоздкий дилижанс, где ученики сгрудились на самых дешевых местах, обеспечивающих сбор всей дорожной пыли, уже готов был двинуться в долгий путь из Парижа в Рим, господин Куде, приближенный художник Луи-Филиппа, вкрадчиво шепнул своему ученику: «Не забывай моих уроков!» Что за наивность, но как она трогательна! Об этом художнике король сказал, отправляя его в Версальский музей: «Месье Куде мне нравится. Его рисунок правилен, цвета хороши, и берет он недорого». О прекрасные времена, когда слово еще ценилось, а выражения одобрения были точными, без налета напыщенности, не то что сегодня, когда вас ими заваливают!
Я порвал с традицией и поехал один по дороге в Геную, где должен был присоединиться к своим товарищам, сев в их экипаж — огромную повозку, запряженную пятеркой лошадей. Причиной тому было, во-первых, мое желание задержаться в Ницце, где был похоронен отец, а во-вторых, навестить матушку, которая жила тогда в Бордигере. Она занимала там небольшую виллу, приятно расположенную среди пальм над морем. Я провел у нее первый день года, совпавший с годовщиной отцовской смерти, и часы эти были наполнены умилением и нежными излияниями. Однако мне следовало с ней расстаться, поскольку мои веселые товарищи уже ждали меня на горной дороге, ведущей в Италию, и смех высушил мои слезы. Такова юность!
Около восьми часов вечера наш экипаж остановился в Лоано. Я признался, что был весел, как обычно. И это правда. Однако смутные мысли все же овладели мной, я чувствовал себя совершенно безоружным перед лицом жизни. Я предавался этим размышлениям, пожалуй, слишком рациональным, в то время как мимозы, лимонные деревья и цветущие мирты Италии струили вокруг меня волнующий аромат. Этот контраст пленил меня, вдыхавшего до сих пор лишь едкие запахи парижских предместий, дух вытоптанной травы, да парфюмерный (именно парфюмерный!) воздух театральных подмостков!
Два дня провели мы в Генуе, посетили там Кампо Санто, городское кладбище, считавшееся лучшим в Италии благодаря роскошным мраморным памятникам. Кто после этого станет отрицать, что самолюбие правит и после смерти?
Немного времени спустя я вижу себя шагающим утром по Соборной площади в Милане рядом с моим товарищем Шапленом, известным гравером, впоследствии моим коллегой по Институту. Мы обмениваемся восторженными впечатлениями о чудесном соборе из белого мрамора, воздвигнутом в честь Девы Марии ужасным кондотьером Джаном Галеаццо Висконти во искупление грехов его жизни. Как сказал Боссюэ, «тогда поистине вся земля оделась в белое», именно эти слова пришли мне на ум. Взволнованно созерцали мы «Тайную вечерю» Леонардо да Винчи. Она висела в большом зале, служившем конюшней австрийским солдатам, для чего пришлось пробить широкую дверь — о ужас! Что за мерзость! — прямо в центральной секции фрески[5]. Этот шедевр постепенно исчезает. Настанет время, и он совсем исчезнет, однако десятиметровую стену, на которой он создан, не так легко перенести вручную, как «Джоконду».
Мы проехали через Верону и совершили обязательное паломничество к могиле Джульетты, которую любил Ромео. И кто скажет, что эта прогулка не волнует тайные чувства всех молодых людей, влюбленных в любовь! Потом были Виченца, Падуя, где, созерцая «Историю Христа» Джотто, я ощутил, что Мария-Магдалина когда-нибудь вторгнется в мою жизнь, и наконец — Венеция.
