Едва мы заселились в гостиницу «У Минервы», как получили любезное приглашение на завтрак от директора Французской академии, члена Института, знаменитого художника Эрнеста Эбера. По этому случаю собралось несколько пансионеров. Из открытых окон директорской гостиной, увешанной великолепными коврами Детруа, представлявшими историю Эсфири, мы наслаждались мягким дыханием прекрасного дня. После завтрака Эбер попросил сыграть ему несколько отрывков из «Марии Магдалины», похвалы которой уже долетели к нему из Парижа. На следующий день меня пригласили живущие на вилле пансионеры. Я испытал огромное волнение, оказавшись в той самой столовой со сводчатым потолком, где мой портрет повесили рядом с изображениями других обладателей Большой премии. После завтрака в студии, выходящей в сад, я рассматривал “Gloria victis”[8], шедевр, призванный обессмертить имя Мерсье.
Если же говорить о «Марии Магдалине», признаюсь вам, дети мои, что, как я предчувствовал, это произведение должно было иметь сценический успех. Однако мне пришлось тридцать лет ждать, чтобы это предчувствие сбылось. Все подтверждало мнение, что с этой священной драмой я здорово попался.
Первым отважился поставить ее господин Соже, директор оперы в Ницце. Он снискал успех, а я, в свой черед, отблагодарил его. Нашей первой Марией Магдалиной в театре стала Лина Пакари. Голос, красота, прирожденный артистический талант словно предназначили ее для этой роли, и когда позднее тот же театр давал «Ариану», самой яркой исполнительницей стала опять же Лина Пакари. Ее блестящая театральная биография отмечена непрерывной чередой успехов.
На следующий год мой друг и директор Альбер Карре поставил спектакль в Опера-Комик. Мне повезло привлечь таких исполнителей, как мадам Маргарита Карре, мадам Айно Акте и Салиньяк.
Итак, «Мария Магдалина» вновь зазвучала для меня в Риме, наполненном столь драгоценными воспоминаниями. Мы говорили о ней во время восхитительных прогулок с Эбером по римским окрестностям. Эбер был не только большим художником, но и великолепным поэтом и музыкантом. В этом последнем качестве он выступал в составе квартета, выступления которого часто можно было услышать в Академии. Энгр, тоже бывший директором Академии, играл на скрипке. Когда Делакруа однажды спросили, что он думает об игре Энгра, этот мастер колорита шутливо ответил: «Он играет как Рафаэль».
Как бы ни были прекрасны наши дни в Риме, мы должны были покинуть город, полный дорогих воспоминаний, и вернуться в Париж. Едва я приехал в дом 46 на улице Женераль-Фуа, где я прожил потом более тридцати лет, как мне пришлось заняться пьесой Жюля Адени «Тамплиеры». Я написал уже более двух актов, но все равно ощущал беспокойство. Произведение было интересным, но исторический сюжет вынуждал меня ступить на путь, по которому уже прошел Мейербер. Артман думал так же. Мой издатель был в этом отношении столь категоричен, что я изорвал в клочки две сотни страниц, которые ему предоставил. Донельзя растерянный, не понимая уже, что делаю, я вдруг решил отправиться к своему товарищу по работе над «Марией Магдалиной» Луи Галле, служившему тогда управляющим в больнице Божон. После нашей встречи у меня родился план создания «Короля Лахорского». С покинутого мной костра магистра тамплиеров Жака де Моле я перенесся на небо Индры. И был от этого на седьмом небе!
Шарль Ламуре, знаменитый дирижер, только что основал «Общество священной гармонии», которое давало концерты в цирке на Елисейских полях, ныне не существующем. (Какое злобное удовольствие, должно быть, испытывали те, кто сделал из великолепного театра филиал банка и превратил зал для многолюдных концертов в лужайку на Елисейских полях.) Мы знаем, что именно благодаря этим концертам стали вновь знамениты оратории Генделя.
Однажды снежным январским утром Артман познакомил меня с Ламуре, который жил в большом окруженном садом шале во Фрошо. Я принес с собой рукопись «Евы», мистерии в трех частях. Встреча произошла перед завтраком, а за кофе мы уже пришли к полному согласию. Начались репетиции с популярными исполнителями: мадам Брюне-Лафлер, господа Лассаль и Прюне. Общество священной гармонии, как и было условлено, включило «Еву» в программу на 18 марта 1875.
Несмотря на то, что генеральная репетиция в пустом зале (именно поэтому я на ней и был, ибо уже тогда стал избегать эмоций, связанных с публичным исполнением) прошла превосходно, тревога не покидала меня, и в день премьеры я засел в соседнем кафе, ожидая известий, которые должен был принести мне старый товарищ Таффанель, первый флейтист в Опере и в «Обществе священной гармонии».
О, мой дорогой Таффанель! Ушедший друг, которого я так любил! Сколь драгоценны были для меня и твоя дружба, и твой талант в то время, когда ты дирижировал исполнением моих произведений в Опере!
