Этой веселости нет более. Знаю, что вы опечалены потерей такого товарища. А следовательно, понимаете мои чувства, мою личную скорбь по прекрасному другу, с которым я прожил, можно сказать, бок о бок, прошел через все, что сопровождает обычно человеческую жизнь, отметил в календаре нашей трудовой юности больше черных дней, нежели счастливых часов. К счастью для нас, музыкантов, одна белая клавиша равна двум черным.
Жоржу Берже, одному из самых любезных и самых сведущих из наших вольных членов, я уже воздал достойные его похвалы в предыдущей речи, и повторю их теперь более сжато, ибо время меня подгоняет — я слышу, как настраивают скрипки. Настоящий аристократ от искусства, он всегда принимал участие в наших делах и готов был услужить при любой возможности. Он был умелым организатором и душой крупных выставок, и мы искали встречи с ним, чтобы обеспечить место получше. Так же красноречиво и успешно он защищал наши интересы в Палате депутатов.
Мы долго будем хранить память об этом обходительном, утонченном и красноречивом человеке.
Еще одну интересную личность в мире искусства мы потеряли с уходом сэра Уильяма Квиллера Орчардсона, нашего ассоциированного члена. Он был примечательным жанровым художником и портретистом, как многие английские художники, которые заботятся не столько о внешнем сходстве с моделью, сколько об изображении через внешние черты ее души. Однажды «Наполеон на «Беллерофонте» вознес его к вершинам исторической живописи. И произведение это стало знаменитым благодаря гравюрам и фотокопиям.
В дни, предшествовашие смерти, он заканчивал портрет лорда Блайта. Ощутив сильное недомогание, он вынужден был лечь в постель. Это был конец, и он сопротивлялся еще, когда его жена, стойкая и мужественная, как древняя римлянка, спросила, не желает ли он подписать свою последнюю картину. Он попросил, чтобы ему помогли подняться, дошел до картины, дрожащей рукой поставил инициалы, вернулся в постель и умер. Смерть настоящего художника!
Отряхнем, однако, сей могильный прах, не станем печалить погребальными картинами молодежь, которая слишком далека еще от смерти, чтобы верить в нее, и ждет от нас поддержки на пути в Рим!
Рим! Священный город, где вы найдете поддержку и повод к плодотворному созерцанию. Да, я знаю, вы уже сталкивались с умниками и доктринерами всех мастей, что старались отговорить вас, представляли это время как потерянное, указывали на то, что эти благословенные годы проходят в безделье.
Не верьте этим вечным лисам, для коих любой виноград зелен. Доверчиво отправляйтесь в город всех искусств, поезжайте туда — художники, скульпторы, граверы, архитекторы и музыканты, поезжайте, и обретете соратников в своем энтузиазме. Любое искусство должно сообщаться со всеми другими. Никто не должен замыкаться в своей области. Жить нужно во всем и везде!
С первого же вечера Рим покорит вас, и вы сразу поймете это, как только посмотрите на него с высоты Пинчио, и ваш взгляд притянут извивы улиц города пап и цезарей, над которыми парит купол собора Святого Петра, языческий Колизей и далее — поля, уже окрашенные в неуловимые оттенки заката, в золоте последних солнечных лучей, вплоть до Яникула. Вы почувствуете, как ваша душа погрузится в беззвучную молитву, наполнится благодарностью. Поймете, что в вашей груди слева более ничего не дрожит, что идти дальше уже бесполезно.
Заставьте же трепетать струны лиры!
Отправляйтесь в музеи. Проникните в суть произведений мастеров, наполненных мыслью и чувством, не торопитесь выносить о них суждения, о коих потом пожалеете. Произведение искусства — суверенно, и следует дождаться, когда оно заговорит с вами. Но потом встреча эта станет для вас незабываемой, возвышенной.
И когда настанет час трапезы, вы соберетесь вокруг общего стола и обменяетесь впечатлениями и восторгами дня. И тогда, во взаимодействии, родится сотрудничество, союз вдохновений. Если мне будет позволено говорить более узко о музыке, скажу, что наше искусство не более чем отзвук наших чувств. Порой приходится долго ждать нужного переживания. Мелодия рождается вдруг, когда вспоминаешь о чем-то, что некогда было пережито, о том, что запало в сердце, о взгляде, слове, звучании голоса.
Таким образом, вы беседуете до часа вечерней молитвы: художники говорят о Рафаэле, скульпторы преклоняются перед Микеланджело, архитекторов мечты уносят за пределы Вечного города, и они повествуют о красотах Акрополя, а музыканты поют ради того, чтобы петь! Ибо на вилле Медичи, как и в нашей дорогой Франции, все заканчивается песней.
Я помню, как Хеннер склонялся к зыбкой гармонии видений — нимф, танцующих при свете луны, а скульпторы и архитекторы восхищались суровыми построениями Глюка и Генделя — так проявляли они свое душевное состояние.
