— До англичан никого не интересовало, кто ты — луо, кикуйю, камба или масаи. Живи себе на здоровье и давай жить другим. Трибализм — английского производства. Они навязали кенийцам племенную рознь, как и во всех других своих колониях. Племенная вражда ослабляет африканцев, а колонизаторам того и надо. Им ненавистно все, что может способствовать нашему объединению. Они всячески препятствовали — и продолжают это делать сейчас — становлению у нас собственного литературного языка. Таким языком может стать суахили. На суахили говорят кикуйю и большинство других племен, населяющих Кению, Танзанию, Замбию, Конго, Уганду. Правда, на нем не говорят луо. Но вот я — луо, моя жена — луо, и мы твердо уверены, что суахили должен стать общим языком кенийцев, в конце концов луо тоже понимают этот язык. Пора нашим писателям переходить на суахили.
— С чего ты взял, что я тоже так считаю? — послышался голос Грейс Огот. Ее полные красивые губы медленно, словно нехотя, раздвигались над белыми, чуть торчащими вперед, как у всех луо, зубами. — По-моему, писать надо по-английски.
— Это что-то новое! — растерялся ее муж.
— Английский знают все, а суахили?! — она пренебрежительно дернула плечом.
— Боюсь, что в тебе заговорила племенная ограниченность, — улыбнулся муж. — Ты, конечно, понимаешь, что наречие луо не может претендовать на всеобщность, и отвергаешь суахили. Надо быть выше этого. Язык — та же идеология. Мы должны учить детей на языке нашей земли, а не на языке угнетателей. Значит, и писатель должен говорить с народом на этом языке. У нас не так много книг, достойных того, чтобы их читали там, где не говорят на суахили. Но есть немало хороших книг местного значения. А выдающиеся произведения можно перевести и на английский, и на французский, и на какой угодно…
— Ты слишком умный! — прервала Грейс. — Господи, почему мне достался такой умный муж!
Видимо, раздосадованная тем, что превосходство в споре оказалось не на ее стороне, Грейс принялась эпатировать присутствующих. Так, она начисто отрицала общественный характер своего творчества. Тщетно В. М. Озеров пытался убедить очаровательную романистку, что она, конечно же, служит обществу.
— У меня была бабушка, — сказала Грейс, — очень, очень старая и очень, очень добрая. Она собирала своих внучат у костра и рассказывала им сказки, прелестные, наивные, захватывающие сказки нашего племени. Вы полагаете, бабушка сильно задумывалась над тем, служит ли она обществу? Она просто старалась, чтоб внучатам не было скучно. Вот и я, как моя бабушка, болтаю у костра и, надеюсь, не очень скучно.
— Юрий Маркович! — вскричал скандализованный Озеров. — Почему вы молчите? Скажите о себе!
Мне подумалось, что силы будут слишком неравны: трое мужчин против одной женщины, и я принял сторону Грейс:
— Видите ли, я тоже, как бабушка…
Грейс Огот поцеловала меня, обогатив мой жизненный опыт знанием того, как целуют женщины луо. Таким образом, неожиданно оказанную мне милость можно отнести к этнографическому ряду. А на помощь В. М. Озерову пришел Аллан Огот.
— Когда ты писала рассказ о гибели Тома Мбойи, ты тоже просто болтала у костра?
Том Мбойя из племени луо, второй человек в стране, был застрелен днем на центральной улице Найроби. Стрелял в него не англичанин, а местный человек. Все очень темно. И хотя нет ничего тайного, что рано или поздно не стало бы явным, в настоящее время никто не знает правды о гибели Тома Мбойи.
— Мне было смертельно жаль Тома, и я ненавидела его убийц, — смяв яркий рот, сказала Грейс Огот.
— Да, и люди плакали, читая твой рассказ. Значит, его эмоциональный заряд имел общественный характер, не правда ли?
— Боже мой, какой ты умный, просто сил нет! Слушайте, — обратилась Грейс к нам, — вы много ездите по свету, найдите мне дурака, прошу вас!
Мы вынуждены были отказать Грейс: все дураки сейчас стали такими умными, что отыскать настоящего, откровенного дурака — дело непосильное.
У Джонатана Кариары старенький, задышливый «пежо». И я до сих пор не знаю, действительно ли живет он на вершине крутой горы или так трудно дался его машине малый подъем на одной из окраинных улиц Найроби. Мы источали столько голубого бензинового дыма, производили столько надсадного шума — рева, гула, треска, словно форсировали гору Кению. У Кариары небольшой уютный домик, где он живет с крошечной племянницей и стариком поваром — тип кенийского Савельича. Правда, тут нет и следа того социального неравенства, которое хоть изредка заставляло юного дворянского сынка Гринева вспоминать, что он барин, а старик дядька — раб.