У Азика был отвратительный характер. Несколько раз он спихивал меня в реку. Подходил сзади и пинал, не сильно, не больно, но я оказывалась в воде с головой. С криком выскакивала, прыгала на месте. После первого погружения я думала, что умру. Настолько леденящим показался холод снаружи, будто тысячи иголок воткнулись в тело. И настолько же сильным был жар внутри. После второго купания – как этому козлу удавалось подкрасться неслышно? – я погналась за ним с целью сбросить в реку уже его самого. После третьего я очухалась уже быстро и побежала жаловаться Луизе.
– Это вы ему велели меня сбрасывать? – Я потребовала ответа, потому что Луиза часто шепталась с козлом, как бабушка часто шепталась со своим гусем Русланом.
– Что ты такое говоришь? – Луиза сделала вид, что сильно удивлена. – Как я могу подговорить козла скинуть тебя в реку?
– Правильно мама говорит – вы все ненормальные. Бабушка с гусем разговаривает, вы с козлом. Я же знаю, что он это специально. Что я ему плохого сделала?
– Ну тогда и ты с ним поговори, раз думаешь, что он понимает. Попроси его не сбрасывать тебя в реку.
Азик сбросил меня еще раз десять. И только на одиннадцатый я смогла его поймать.
– Я его поймала! – прибежала я к Луизе, таща за собой на веревке козла.
– Ты с ним поговорила?
– Еще как! Я сказала, что в следующий раз сама его сброшу в реку.
Азик с тех пор перестал бодаться, а я избавилась от сеансов закалки в ледяной горной реке.
А вот у козы Эммы характер был чудесный, просто ангельский. Она ни разу меня не пнула, когда я ее доила. Доить я училась долго.
Азик все же норовил сделать мне гадость. Набегавшись по горам, он стал спускаться вниз, к реке.
– Сходи за ним, я волнуюсь, – просила Луиза.
Я покорно шла. Один раз эта скотина увернулась, когда я уже почти схватила его за веревку, и опять оказалась в реке. Сама свалилась, не удержавшись. Козел стоял на берегу и, я готова была поклясться, смеялся.
Еще через неделю пребывания у Луизы меня было не узнать. Я сильно похудела от пробежек по горам, окрепла после регулярных купаний в ледяной реке. Я перестала плакать и страдать – так уставала за день, что на страдания сил не оставалось. Когда появлялись клиенты, я помогала Луизе носить тарелки, убирать грязную посуду. До сих пор я умело ношу подносы и владею искусством вынести на одной руке три больших тарелки. Луиза научила меня замешивать воздушное тесто из муки, воды и щепотки соли. Козу я доила быстро, нежно и аккуратно – ни одной капли мимо ведра.
Когда бабушка приехала меня забирать, то чуть не расплакалась. Я стала обычной, улыбчивой, послушной, работящей девочкой. Я принесла бабушке чай, сыр, убрала за ней посуду, протерла стол, перемыла посуду, сбегала за Азиком, сто раз сказала «спасибо» и упала без ног спать прямо на скамейке.
– Что ты с ней сделала? – спросила бабушка, делая глоток кофе. Луиза сварила бабушке кофе, как она любила, чуть слаще положенного, не такой крепкий, и капнула в чашку молока. Луиза называла этот кофе «испорченным».
– Ничего не сделала. Хорошая девочка. Очень умная, кстати, – ответила Луиза, – и совершенно здоровая.
– Она плакала все время.
– Ну и что? Поплакала и перестала. У нее легкие слезы.
Что еще я помню? Обувь Луизы. У нее была маленькая нога, размера 35–36-го, но она носила здоровенные мужские тапочки, гигантские калоши и резиновые сапоги. Как у нее нога не выпадала – не знаю. Но тапочки Луизы меня успокаивали. Она шаркала по двору, и мне нравился этот звук. Я очень чувствительна к звукам, особенно к тембрам голосов. Меня многие голоса раздражают. Но мне нравится шум реки, шарканье тапочками. И как точат ножи. Луиза каждое утро точила свои ножи на точильном камне. И я просыпалась от этих звуков.
Про одежду, местный дресс-код, хочется рассказать отдельно. Все женщины в селе ходили, как правило, в халатах, длинных платьях и косынках. Бабушка косынки никогда не носила. Даже на похороны голову не покрывала. Ей это позволялось как уважаемой женщине. Мама нарушила все местные традиции еще в детстве, когда ходила в мужских штанах и мужских рубахах.
Девочкам одежду или шили, или вязали. Лучшей швеей в селе считалась Маленькая Светочка. Называли ее так потому, что Светочка была чуть ли не карлицей, чуть выше метра, и она и вправду отлично шила. Бабушка с ней дружила.
