– Когда я перехожу к обсуждению, – продолжала она трагическим тоном, – второго отдела моего чтения, именно – о преимущественных удобствах, какими пользуются мужчины, вся душа моя возмущается против этого оскорбительного контраста! (Голос с хоров: «Слушайте, слушайте! Продолжайте, молодчик!») Почему, ради неба, почему, спрашиваю я, мужчины должны пользоваться большими удобствами? Они хвастаются своей физической силой! Надолго ли, желала бы я знать, хватило бы их физической силы, если бы они были обременены тяжёлыми платьями, какие носят женщины? Могли бы они ходить по двадцати пяти миль в день в женской обуви? Могли бы они играть в крокет и футбол в женском корсете? Нет! Таким образом совершенно очевидно, что они пользуются большей физической силой только благодаря соответственной одежде; они могут свободно двигать своими членами; они нисколько не стеснены в движениях; они могут выходить во всякую погоду, не опасаясь последствий. Однако нет никакого основания ни в законодательстве, ни в природе, почему бы они должны были пользоваться таким преимуществом. Усвоив себе мужскую одежду, женщины сохранят в значительной мере свою мускульную силу, что в высшей степени желательно. Все беспристрастные и передовые мыслители признают, что мужчины и женщины, рассматриваемые как человеческие существа, абсолютно равны. Поэтому необходимо уравнять всё, что ведёт к установлению ошибочно кажущегося различия между ними. В этом отношении вопрос об одежде – один из важнейших, на который необходимо обратить внимание. Теперь я попрошу вас, милостивые государыни и милостивые государи, посмотреть на меня. (Она беззастенчиво приблизилась к краю платформы.) Есть ли во мне что-нибудь непристойное? («Конечно есть!» – крикнул какой-то несдержанный голос с хоров; но он был заглушен шиканьем.) Мне совершенно удобно. Я хожу свободно. (Она прошлась мужской походкой несколько шагов взад и вперёд. Я откинулся в кресло и закрыл глаза.) Вот здесь у меня, – я снова открыл глаза, – различные удобные карманы, в которых лежат разные вещи, не перемешиваясь. (Я понял, что это была «практическая иллюстрация», и наблюдал её с грустным вниманием.) При этом я напомню вам, милостивые государыни и милостивые государи, что у женщин обыкновенно бывает всего один карман. («Ого, Гонория! – крикнул кто-то в дальнем углу, – а мужнины-то карманы забыла?») Жена моя не обратила внимания на это восклицание и продолжала с полным самообладанием: – Только один карман, которого едва достаточно, чтобы положить в него кошелёк, носовой платок и порт-карт. Тогда как здесь (она указала на левый борт своего сюртука) у меня папиросы – я, разумеется, курю; здесь (новый иллюстрационный жест) карточки, здесь платок, здесь кошелёк, здесь ключи и так далее. Для всего есть место, и всё на своем месте! Жилет, который на мне, сделан из мягкой ткани, обхватывающей фигуру, – он греет и не жмёт. Но ни одна женщина, которая не носила «мужских панталон» не может оценить всё их удобство!
Тут вся сдержанность аудитории пропала, и зала разразилась смехом. С хоров слышались шумные восклицания: «Ура! Верно, молодчик! Продолжай, продолжай!» Смех не прекращался несколько секунд. Репортёр, сидевший слева от меня, с пивной бородой, вытирая влажные от смеха глаза и в избытке весёлости наклоняясь ко мне, проговорил тихо: «Вот так комедия, не правда ли?»
Я взглянул на него грустным ледяным взглядом – я был слишком подавлен, чтобы чувствовать негодование, – но старался улыбнуться и кивнул в знак согласия. Он, по-видимому, был озадачен моим выражением, так как весёлость его исчезла и осталось только выражение удивления. Он подумал немного, потом его борода с запахом пива опять приблизилась к моему уху.
– Вы, может быть, знакомы с нею?
– Я… я знал её когда-то! – мрачно ответил я.
Он посмотрел на меня с ещё большим любопытством.
– Желал бы я знать, где её муж? – заметил он опять.
– Не имею никакого понятия, – сказал я коротко и очень сухо.
Он снова погрузился в задумчивое молчание и начал рисовать миниатюрную карикатуру Гонории на пустой странице своей записной книжки. Между тем она продолжала:
