Повисло напряжённое молчание. Мы попытались разместиться в довольно ограниченном пространстве, и я машинально села к Паше поближе. Он, конечно, может, и не в восторге от моей гражданской позиции, но по крайней мере не скандирует: «На Колыму её!» — как некоторые.
— И всё-таки я хочу знать, почему ты второй раз меня спасаешь?
— Считай, я твой ангел-хранитель, — технично съехала я.
— Я постараюсь тебе помочь, — Паша снова смотрел на меня пытливым внимательным взглядом. — Но я должен знать, кто ты.
— Да в том то и дело, что я сама не знаю, — вздохнула я. — Примерно год назад я очнулась под Брестом в их форме с шишкой на полголовы и до сих пор не помню, кто я.
— Как так? — тут же встрял Иван. — Первый раз слышу такое.
— Значит, тебя никогда не били по башке, — огрызнулась я. — Вот так. Не помню ни кто я, ни где жила, ни как оказалась на фронте.
— Совсем?
— Нет, ну кое-что фрагментами стало проясняться. Постепенно всплыло, что меня зовут Арина, что я понимаю немецкий, ну и так кое-что по мелочи.
— Скорее всего ты русская, вон как матом загибаешь, — усмехнулся Иван. — Но почему ты осталась с фрицами?
— Они подобрали меня после боя, отправили в госпиталь, а потом… Меня бы стали допрашивать, откуда форма, и вряд ли поверили бы, что я ничего не помню. Мне деваться было некуда, соврала им, что переводчица.
Мужчины молча смотрели на меня то ли с осуждением, то ли с недоверием.
— Да не поддерживаю я их фюрера!
Мне уже давным-давно плевать на презрительное осуждение в глазах соотечественников, вот только будет горько и стыдно, если я тоже самое прочитаю в родных глазах. Объяснять деду, что я малодушно боюсь ввязываться в войну и хочу благополучно пересидеть в сторонке, не поворачивался язык.
— А чего ж тогда не сбежала? — обвиняющие спросил Иван. — Не пришла к нашим?
— Ага, и как бы я пришла? В немецкой форме? Из документов их же военник и паспорт, — устало ответила я.
О своих жалких попытках я, пожалуй, промолчу. Мне любой бы резонно возразил, что при желании убежать бы я могла не раз.
— Сами же знаете, какой расклад у наших командиров. Любое подозрительное тело — на допрос и к стенке, либо в лагеря без права переписки.
— И правильно, с контрой только так и надо.
— Да ты что?
Немцы, конечно, в этом плане тоже дебилы, но и наши не отстают. Зомбированы сталинским режимом по самую маковку.
— Ты ведь тоже побывал в плену. И что? Стал предателем? По твоей логике тебя тоже должны поставить к стенке или отправить на нары?
— Ты себя и меня не равняй, — вскинулся Иван.
— А что так? Хочешь сказать, ты, побывав у немцев, никого не предал? Так и я тоже. Наоборот старалась помочь своим, немного, но уж как могу. Вы прям такие непогрешимые, признаёте только чёрное и белое, а люди, как цветные карандаши, все разные. Кто-то не в силах терпеть нечеловеческую боль и ломается. Кто-то хочет жить и лишний раз не рискует головой. Кто-то идёт работать на немцев, чтоб прокормить своих детей. И что? Всех, кто не отлит по вашей мерке, в расход пускать? Да у вас так людей не останется, а ещё страну после войны поднимать, да и война будет идти ещё че… долго.
