В июле ей исполнилось пятнадцать лет, и, как ей казалось, она перестала быть ребенком и стала юной девушкой, а значит и проблемы переходного возраста должны были исчезнуть, но тело на этот счет имело собственное мнение. При росте сто шестьдесят сантиметров она весила всего лишь сорок килограмм. Руки казались неестественно длинными, а ноги тонкими и кривыми, как сгоревшие спички. Марта с тоской вспоминала времена, когда могла собрать волосы в хвостик, оголив тем самым скулы и лоб. Раньше это казалось нормальным, но теперь оборачивалось целой трагедией, ведь сразу же выпирали острые скулы и лоб, на котором то и дело появлялся ни один, ни два, а сразу несколько прыщей. Каждый день Марта стояла перед зеркалом, ожидая увидеть хоть какие-то перемены к лучшему, но раз за разом видела только тощее лицо, вызывающее отвращение. И потому, перед тем как выйти из ванной, она старательно расчесывала волосы так, чтобы они закрывали большую часть лица. Только тогда, ощутив хоть какую-то безопасность, Марта могла открыть дверь и пойти на кухню.
Девушка заварила себе чай, сделала пару бутербродов с колбасой и сыром и уселась на кресло в углу, поджав под себя ноги. Несколько простых движений и на телефоне запустилась очередная серия сериала, завлекая Марту в свой причудливый выдуманный мир. Время летело незаметно. Когда на кухне появилась мама, в чашке осталась половина остывшего чая, а на тарелке лежал недоеденный бутерброд.
Маму звали Полина Владимировна. Стройная красивая женщина, хорошо выглядевшая для своих сорока трех лет. У нее были светлые длинные волосы, которые волнами спадали на плечи. Марта всегда смотрела на них и надеялась, что однажды у нее будут точно такие же.
– Доброе утро, солнце, – сказала женщина, потирая сонные глаза. – Как спалось?
– Хорошо, – коротко ответила Марта, но тут же вспомнила сон и ей захотелось им поделиться. – Мне сегодня приснилось…
– Ой, а я ворочалась полночи. Не знаю, духота какая-то, – перебила ее мама. – Может и правда купить кондиционер? Сейчас же сентябрь. Они наверняка подешевели.
Марта даже не расстроилась. Наверняка, мама просто не расслышала, что дочка хотела что-то рассказать. У нее часто так бывало. Она погружалась в свои мысли, не замечая ничего вокруг: могла начать разговор и тут же забыть о нем или вовсе уйти в другую комнату. Эта была ее странная особенность, на которую, как считала Марта, она не имеет право обижаться. «Лучше уж так, чем папина дотошность» – успокаивала себя девушка. Она никогда и никому на свете не призналась бы, даже самой себе, поскольку сама мысль казалось ужасной, но маму она любила значительно больше папы.
– Сегодня четверг. Ты помнишь, что у тети Тани день рождения? После школы не задерживайся. Поедем ее поздравим.
– Мам, но у меня ведь занятия, – удивилась Марта, выпрямившись как струна.
– Занятия? – мама смотрела на дочь непонимающим взглядом.
– Скрипка. Я же хожу по вторникам и четвергам.
– Ой, – женщина закатила глаза. – Да-да. Я помню. Прости, но сегодня придется пропустить.
– Ну, мам! Я даже не общаюсь с тетей Таней. Мне обязательно ехать?
– Да, обязательно, – мама железным тоном отчеканила каждое слово. – Она твоя родная тетя. Сестра твоего отца, а значит нужно ее поздравить. Ничего не случится от того, что ты один раз не придешь на занятия. В конце концов, я же не школу прошу тебя прогулять!
– У нас просто концерт будет в ноябре. Мы к нему готовимся, – Марта почувствовала ком в горле и как заслезились глаза, но, прикусив губу, смогла сдержаться.
– До ноября еще уйма времени, – отмахнулась мама, наливая себе кофе.
– Доброе утро, – на кухню пришел взъерошенный папа в своей любимой растянутой футболке с изображением какой-то неизвестной Марте группы.
– Доброе, – хором ответили мать и дочь.
– Андрей, Марта не хочет ехать на день рождения.
– Это еще почему? – нахмурившись, отец перевел взгляд на Марту.
Девушка ощутила, как по коже пробежал холодок. От былой обиды не осталось и следа, ведь ее заменил страх перед отцовским негодованием.
Андрей Борисович был довольно странным человеком. Друзья и коллеги знали его, как рьяного сторонника прогрессивных мужских взглядов, которые он непременно старался защищать в любом споре или обычном разговоре, но, когда дело касалось его семьи, включались нравы свойственные людям, жившим задолго до рождения самой Марты.
