– Все в порядке. Ты ничего не должен говорить. Только знаешь что? Я никогда его по-настоящему не любила. Так, как ты любишь Миллисент, – Триста улыбается, совершенно не смущенная. – Это правда. Я вышла замуж за Энди потому, что он соответствовал всем моим требованиям. Это звучит ужасно, да? Ну же, скажи! Я – стерва!
– Я никогда не называл тебя стервой.
– Но ты так считаешь. Должен считать – ведь ты друг Энди.
– Я и твой друг тоже.
Триста пожимает плечами.
– Я больше не буду брать у тебя уроки. Извини, но я не могу ходить в клуб, который посещает Энди.
– Понимаю.
– Ты мне действительно очень помог, – говорит Триста. – Тот разговор помог мне понять, что к чему.
Тот разговор и мне помог. Благодаря Тристе я узнал об Оуэне то, чего не узнал бы иначе никогда, и смог написать от его имени убедительное письмо Джошу. Но Триста имеет в виду другое.
– Я ничего такого не сделал, – говорю я. Возможно, чтобы убедить самого себя, что не я разрушил брак друга.
– Если бы ты меня тогда не выслушал, моя тайна осталась бы со мной и продолжала бы меня изводить. Мне нужно было выговориться. Но кому хочется слышать такое. Все желают знать только одно: Оуэн – чудовище.
– А он не такой?
Триста задумывается, посасывая соломку:
– И да, и нет. Помнишь, я тебе сказала, что секс с ним был хорошим. Не классным, но хорошим?
Я киваю.
– Я соврала. Он был классным. Реально фантастическим. Оуэн был… он был… – голос Тристы плывет. Она отводит взгляд на парковку перед кофейней, явно прокручивая перед глазами воспоминания, которые я видеть не могу. Мне неловко смотреть на нее молча, но говорить что-то мне кажется еще неуместней. И я не открываю рта.
– Я любила его, – признается вдруг Триста.
– Оуэна?
Она кивает, а потом трясет головой:
– Это звучит ужасно. Я не хочу сказать, что собираюсь к нему сбежать. Да и где его найти, я не знаю. О Боже, я не так выразилась, – Триста вскидывает вверх руки, словно отмахиваясь от объяснения. – Прости. Это все так странно.
– Нет, это… – я не могу подобрать другого слова.
– Странно.
Я пожимаю плечами:
– Ну да, странно.
И ужасно.
– Любить чудовище плохо?
– Ты же не знала, что он за человек, когда влюбилась в него?
– Не знала.
– И ты полюбила его
Теперь Триста пожимает плечами:
– Как я могла это понять?
У меня нет ответа.
Церковь Обретения Надежды становится местом сбора всех людей, желающих поговорить о Наоми, помолиться за нее или поставить свечку. Сначала туда зачастили ее подруги и коллеги по работе. Возможно, первыми дорожку в эту церковь проложили моржеобразный помощник управляющего «Ланкастера» и гнусавящая девушка. Но теперь доброхотов заметно прибавилось.
Я не захожу в саму церковь, но останавливаюсь возле нее по дороге с работы домой. Сидя в машине, я наблюдаю, как люди входят и выходят оттуда. Одни задерживаются там надолго, другие – только на несколько минут. Некоторых я узнаю. Я общался с этими людьми в клубе и готов держать пари, что никто из них не был знаком с Наоми. Это не те люди, что встречаются с гостиничными портье.
Слухи о новом обычае доходят до Миллисент – скорее всего, от кого-то из клиентов. И она решает, что наше семейство должно сходить в эту церковь в пятницу.
Вечер проходит в спешке. Я запаздываю с урока и, войдя в дом, тут же прыгаю в душ. Рори после школы отправился в гости к другу, но позабыл, когда мы условились встретиться. И Миллисент уезжает за сыном. Дженна собирается в своей комнате. Времени на домашний ужин у нас не остается, и мы решаем после церкви заглянуть в какой-нибудь ресторанчик. Рори хочет в итальянский, Дженна в мексиканский, а мне все равно.
Когда машина заезжает в гараж, я зову Дженну:
– Поехали отрываться!
Когда я так говорю, Дженна всегда хмыкает: в ее представлении я становлюсь похожим на настоящего папу.
Но сейчас она не произносит ни слова.
– Дженна?
Когда она не отвечает во второй раз, я поднимаюсь наверх и стучу в ее дверь. Дженна прикрепила к ней маленькую белую табличку, украшенную ленточками всех цветов радуги. На табличке пузырящимся почерком Дженны выведены два слова: «Нет, Рори».
Внизу открывается дверь гаража и из него доносится крик Миллисент:
– Готовы?
– Почти, – отвечаю я жене и снова стучу в дверь дочери.
Дженна не отвечает.
– Что там у вас происходит? – осведомляется Миллисент.
Дверь не заперта. Я приоткрываю ее на несколько дюймов:
– Дженна? С тобой все в порядке?
– Да, – раздается тоненький звук. Он доносится из ванной.
В нашем доме ни у кого нет только спальни. У каждого из нас свои апартаменты, с ванной комнатой, примыкающей к спальне. Четыре спальни, четыре с половиной ванные – так спроектированы все дома в Хидден-Оуксе.
– Давай выходи! – кричит Рори.
Миллисент поднимается по лестнице.
Я пересекаю спальню Дженны, обходя игрушки, одежду, обувь и наборы макияжа расцветающей девушки-подростка. Дверь в ванную открыта. В тот самый момент, когда я заглядываю внутрь, в коридоре у комнаты Дженны появляется Миллисент.
– В чем дело? – спрашивает она.
