Вместо пресс-конференции она решила выступить в прямом эфире, и его транслировали все местные новостные агентства. Эта женщина оказалась моложе остальных. Возможно, она еще учится в колледже. У нее черные как смоль волосы, бледная кожа и губы такие красные, словно их накрасили кровью. Джейн № 2 – практически полная противоположность типичным жертвам Оуэна. Но она рассказала почти такую же историю, что поведала всем Джейн № 1. Только парковка в ней другая, да еще несколько подробностей. Эта Джейн заявила, будто Оуэн ударил ее по лицу, и показала красновато-фиолетовый синяк на щеке.
Когда живой эфир закончился, на телеэкране появился мой старый друг Джош. В предыдущий раз он был очень серьезным, но прошлой ночью его голос звучал почти саркастически. Он, конечно, не сказал прямо на камеру, что Джейн № 2 – лгунья, но явно так думал. Я тоже не могу себе представить никого, кто бы ей поверил. Я так точно не поверил.
Проблема в том, что из-за таких женщин, как она, Оуэн остается главной темой всех новостных репортажей. Мне не нужно напоминать об этом Миллисент, когда она заходит на теннисный корт.
– Я готов, не знаю, как ты, – говорю я.
Глаза моей жены скрывают и от солнца, и от меня темные очки. Но она кивает.
– И тебе привет.
– Извини, – я наклоняюсь и целую Миллисент в щеку. Она пахнет цитрусом. – Привет!
– Привет. Письмо готово?
– Хочешь его прочитать?
Мне очень хочется понаблюдать за женой, пока она будет его читать. Но Миллисент мотает головой:
– В этом нет необходимости. Я тебе доверяю.
– Знаю. Я только спросил.
Она улыбается и целует меня в щеку:
– Увидимся дома. Ужин в шесть.
– Как всегда.
Я провожаю Миллисент взглядом.
Сегодня она не заезжает в гастроном «У Джоя». Она занята исключительно работой – либо сидит в офисе, либо показывает клиентам дома.
Я все еще слежу за маячком, проверяю, куда она ездит. Но не потому, что хочу знать, что с Наоми. Мне это уже известно. Если Наоми еще не мертва, то скоро будет. Я слежу за маячком, потому что мне нравится следить за Миллисент.
Проходит еще один день, потом еще один. И Джош продолжает считать, сколько суток минуло с тех пор, как пропала Наоми. Я регулярно смотрю его репортажи по мобильнику, ожидая горячую новость о находке ее тела. Даже, просыпаясь посреди ночи, я ощущаю жгучее желание узнать, что это, наконец-то, свершилось.
В Интернете новости могут смениться в любой момент. Обычно я не слежу за ними. Но сейчас я жду новых сообщений с нетерпением и беспокойством. Я спускаюсь вниз, выхожу на задний двор и проверяю свой телефон. Новости те же, что и были, когда я улегся в кровать. Ничего нового, ничего не случилось. Утомительный повтор.
Но я не устал. В два часа ночи воздух звенит тишиной. Тишина стоит во всей округе. Никто в Хидден-Оуксе сегодня не устраивает ночных застолий. И музыка нигде не играет. Я не вижу света даже в самых больших домах, «почти хоромах», как мы их зовем.
Мне бы очень хотелось называть так и наш дом. Ведь это здорово – смотреть на свой дом и сознавать: это то место, где нам бы хотелось жить вместе с Миллисент, это дом, ради которого мы так много и усердно трудились. Увы, дом нашей мечты находится в самой сердцевине Хидден-Оукса, в его «внутреннем круге». Там, где дома превращаются в настоящие особняки и где живут управляющие хедж-фондов и хирурги.
Мы с Миллисент живем в среднем круге, и то только благодаря грязному разводу одной семейки, приведшему к замораживанию их активов с последующей продажей банком их недвижимости в счет взыскания неплатежей. Поскольку Миллисент постоянно направляла в этот банк ипотечных клиентов, мы смогли приобрести дом, который иначе бы себе никогда не позволили. Вот почему мы живем в середине Хидден-Оукса. Хотя должны были жить в его внешнем круге – на окраине. Но я снова оказался «середнячком».
Шорох кустов заставляет меня подскочить. Ночь сегодня безветренная. Шум доносится со стороны дома. Если бы у нас была собака, я бы решил, что это она. Но у нас нет собаки.
Шорох потревоженных кустов слышится снова, а за ним раздается треск.
С мобильником в руке озираюсь по сторонам. Наше заднее крыльцо длиной почти с полдома – от кухни до его угла. В темноте я подхожу к дальним перилам. Дорожку вдоль боковой стены дома частично освещает уличный фонарь, и она пуста. Никаких зверей, никаких воров-взломщиков, никаких серийных убийц.
Слабый скребущий звук доносится сверху. Я поднимаю глаза как раз вовремя, чтобы заметить Рори, крадущегося в дом.
Я не заметил, когда он выскользнул из него на улицу.
Вечеринки, наркотики, девочки.
Вот причины, по которым Рори может отлучаться ночами из дома. Они одинаковые для всех подростков. Я первый раз смылся из дома, чтобы покурить травку. Второй раз я это сделал, потому что в первый у меня все получилось. А потом я стал тайком убегать из дома по ночам из-за Лили. Мои родители ни о чем не догадывались. Но, скорее всего, их просто не волновало, где находится и чем занимается их сын.
