Значит, она теперь тоже… Потаенные изменения, сначала коснувшиеся меня и моего тела, теперь настигли и ее, словно подземный толчок, и скоро она станет – уже становится – другой. «Паскуале, – подумала я, – заметил это раньше меня. А может, и не он один, но и другие парни тоже». Поступление в гимназию сразу же отошло на второй план. Несколько дней у меня из головы не шло случившееся с Лилой. Что с ней произойдет дальше? Она похорошеет, как Пинучча Карраччи, Джильола и Кармела, или подурнеет, как я? Дома я подолгу изучала себя перед зеркалом. Как я выгляжу со стороны? И как будет выглядеть она?
Я стала больше следить за собой. В воскресенье днем надела на традиционную прогулку от дороги до сквера праздничное платье – голубое, с квадратным вырезом – и материн серебряный браслет. Мы встретились с Лилой, и я про себя обрадовалась, что она выглядит так же, как всегда: растрепанные черные волосы, линялое платьишко. Она ничем не отличалась от себя обычной – тощей нервной девчонки. Разве что вытянулась: раньше была совсем малявка, а теперь ростом почти сравнялась со мной, всего на пару сантиметров ниже. Но что это за перемена? У меня к тому времени уже была большая грудь и женственная фигура.
Мы дошли до сквера, повернули назад, снова дошли до сквера. Час был ранний: еще не поднялся обычный воскресный гомон, не высыпали на улицы торговцы жареным фундуком, миндалем и «волчьими бобами». Лила начала осторожно расспрашивать меня про гимназию. Я рассказала ей то немногое, что знала сама, преувеличивая, насколько возможно, преимущества будущей учебы. Мне хотелось пробудить в ней любопытство, приобщить ее, пусть издалека, к тому, что меня ждало, заставить ее хоть чуть-чуть испугаться, что она отстанет от меня, как я мучительно боялась отстать от нее. Мы шли вдоль дороги: я – по краю тротуара, она – рядом со мной. Я говорила, она очень внимательно слушала.
Мы наткнулись на «миллеченто» Солара; за рулем сидел Микеле, на пассажирском сиденье – Марчелло. Он и начал с нами заигрывать. С нами обеими, не только со мной. «Какие красивые синьорины! Не устали ходить взад-вперед? Неаполь – большой город, самый красивый на свете, как и вы. Забирайтесь в машину! Покатаемся полчасика… А потом мы вас привезем назад», – замурлыкал он на диалекте.
Я не должна была этого делать. Вместо того чтобы идти себе как шла, будто ни Марчелло, ни его брата, ни их автомобиля не существовало, вместо того чтобы продолжать болтать с Лилой, я поддалась желанию почувствовать себя исключительной – еще бы, ведь я пойду в школу для богатых, где наверняка будут учиться парни с машинами в сто раз шикарнее, чем у Солара, – обернулась и на литературном итальянском сказала:
– Спасибо, но мы не можем.
Марчелло протянул руку. Несмотря на высокий рост и хорошую фигуру, кисть у него оказалась широкая и короткая. Он высунул в окно свою пятерню и потянулся к моей руке, одновременно обращаясь к брату:
– Мике́, притормози-ка. Смотри, какой у дочери швейцара браслет.
Машина остановилась. Пальцы Марчелло сомкнулись вокруг моего запястья, и я с отвращением отдернула руку. Браслет порвался и соскользнул на асфальт между тротуаром и машиной.
– Что ты наделал?! – вскрикнула я, подумав о матери.
– Спокойно, – сказал он, открыл дверцу и вышел из машины. – Сейчас все исправим.
Он казался веселым и доброжелательным и снова попытался взять меня за руку, чтобы успокоить. В тот же миг Лила, вполовину ниже его ростом, пихнула его к машине, приставила к горлу сапожный нож и, не повышая голоса, произнесла на диалекте:
– Тронь ее еще раз, и увидишь, что будет.
Марчелло замер, не веря своим глазам. Микеле вылез из машины.
– Марче́, ничего она тебе не сделает, – уверенно проговорил он. – Этой суке смелости не хватит.
– Иди сюда, – сказала Лила. – Иди, проверим, хватит или нет.
Микеле повернул обратно к машине. Я расплакалась. С того места, где я стояла, мне было хорошо видно, что кончик ножа уже поцарапал кожу Марчелло, из ранки тонкой струйкой бежала кровь. Я как сейчас помню ту картину: еще не очень жарко, прохожих мало, и Лила смотрит на Марчелло так, как будто у него на лице сидит противное насекомое, которое надо прогнать. Я до сих пор абсолютно уверена: она бы без колебаний перерезала ему горло. Понял это и Микеле.
– Ладно, не хотите, как хотите, – все так же спокойно, почти весело, сказал он и вернулся в машину. – Залезай, Марче́. Попроси прощения у синьорин, и поехали.
Лила медленно отвела кончик лезвия от шеи Марчелло. Он робко и растерянно улыбнулся и сказал:
– Минутку.
Опустился на колени, будто и правда собирался вымаливать прощение, пошарил рукой под машиной, достал браслет, осмотрел его и согнул пальцами разошедшееся серебряное колечко. Потом протянул его мне, глядя не на меня, а на Лилу, и сказал ей: «Извини». Сел в машину, и они укатили.
– Я из-за браслета расплакалась, а не от страха, – пояснила я.
