— Она по отцу казашка, а по матери украинка. Вообще-то, она Эльмира.
— Тогда понятно, откуда у неё чуть заметный монгольский разрез глаз. Красивая у тебя жена.
Леонид самодовольно усмехнулся.
— Только странно, Эльмира вроде как тюрское или арабское имя.
— Не знаю, спроси у Эльки… Между прочим, у них в Муромцеве в 30-м году произошло восстание.
— Какое может быть восстание в тридцатом году? Советская власть вроде полностью подавила все бунты ещё в двадцатых годах. Но те бунты были понятны, потому что в период продразвёрстки вместе с излишками стали изымать последнее.
— Не знаю, а только в Муромцеве было настоящее восстание, — сказал Леонид.
Я пожал плечами. Всё может быть. В тридцатые годы тоже многие страдали от насильственной коллективизации. В печати о подобных волнениях не сообщают. Было же восстание совсем недавно в Новочеркасске, а большинство об этом ни сном, ни духом.
— Не знаю, как там в двадцатых — это само собой: перегибы и прочее. А вот хахаль, с которым уехала мать, когда был здесь, рассказывал, что у них в Краснодаре несколько лет назад тоже было восстание, — стал рассказывать Леонид. — Началось с того, что мильтоны забрали солдата, продававшего сапоги и шапку. За него вступились люди, пошли выручать, мильтоны начали стрелять и нечаянно убили школьника. Тут народ и восстал. А потом появились листовки, — Леонид перешёл на шёпот. — Против Хрущёва и против, как там говорилось, «советского капитализма». Восстание, конечно. подавили, зачинщиков расстреляли, а других посадили.
Меня рассказ Леонида удивил. И я подумал, что, действительно, мы многого не знаем, но вслух сказал:
— Лёнь, ты об этом лучше никому больше не говори. Люди есть всякие: один промолчит, а другой побежит доносить, а потом тебя органы затаскают за распространения слухов.
— Да я что, я ничего. Просто слышал и всё. Я ж только тебе.
— Ну, и забудь…
Только я собрался начать сеанс гипноза с Леонидом, как прибежала запыхавшаяся Эля.
— Ой, а я вырвалась на часок. Думаю, как вы здесь одни? Может быть помочь что надо, — проговорила Эля, переводя дух.
— Эля, помогать не надо. Зря ты беспокоилась. Но раз пришла, давай договоримся: сиди так, чтобы ни звука не было слышно.
Эля понимающе кивнула, взяла стул и села подальше от нас, к окну, изобразив полную покорность.
— Эль, — спросил я, стараясь разрядить некоторое напряжение, которое она невольно привнесла. — Ведь твоё полное имя Эльмира? Что оно значит?
Эля недовольно посмотрела на мужа.
— Говорят, «честная» или «добросовестная».
— А почему Эльмира? Это же не совсем казахское имя.
— У меня старшую сестру зовут Гульмира. А у нас имена сестёр выбирают по созвучию. Так и получилось, что она Гульмира, а я Эльмира.
Я оставил эту тему, которая почему-то вызвала у Эли смущение, попросил Леонида сесть на диван и устроился, напротив.
Нужды в спешке не было, и я действовал обстоятельно. Мне нужно было полное доверие Леонида, но я уже понимал, что полностью владею ситуацией, а ощущение власти утвердилось в моём сознании, и это даёт возможность бесконтрольно воздействовать на мозг сидящего передо мной человека, что необходимо для достижения ожидаемого результата.
— Смотри на ладонь! — приказал я и поднёс ладонь к лицу Леонида. — Твои веки тяжелеют. Ты засыпаешь. Спать.
Мой голос приобрёл металлический оттенок. Я знал, что я сам, а больше выражение моего лица при этом меняется, приобретая совершенно другое, властное и вместе какое-то потустороннее выражение, что должно было привести Элю, которая сидела мышкой у окна, если не в ступор, то в замешательство от разительной во мне перемены. Но я не мог уже думать о чем-то отвлечённом, я был во власти другой, неведомой мне силы из пространства, от которой идёт поток энергии, открывающей совершенно иной канал восприятия.
Чтобы проверить, что Леонид погрузился в достаточно глубокий сон, я внушил:
— Твои ноги вросли в пол. Ты не можешь сдвинуть их с места. Встань. Теперь попробуй сделать шаг.
— Леонид попытался поднять ногу и наклонился вперёд. Это у него не получилось, и он чуть не упал. Я был к этому готов и удержал его.
— Сядь, — приказал я. — Расслабься. Сейчас тебе хорошо, и ты спокоен.
Голос мой звучал уверенно и жёстко.
— Переместись в то время, когда ты испугался за мать. Это неприятно… Что ты видишь?
Выражение лица Леонида изменилось. Его что-то тревожило, он заволновался, дыхание стало тяжелым, и он заговорил отрывисто:
— Отец запихивает вещи в чемодан… Мать подходит к нему, пытается что-то отнять… Он ее бьёт по лицу… она падает… он бьёт её ногами… я хочу помешать… хватаюсь за сапог… он отталкивает меня ногой, и я отлетаю в угол.
Леонид заплакал, тело хаотично задвигалось, будто он пытается освободиться от неприятного ощущения.
— Всё исчезло. Ты ничего не видишь, потому что ничего нет. Нет отца. Мать прижимает тебя к себе, гладит по голове и улыбается.
Лицо Леонида приобрело спокойное, умиротворённое выражение, губы раздвинулись в улыбке, и он даже произнёс: «мама».
