Я очнулся в холодном поту и с ощущением страха перед непонятными, пугающими проявлениями в моём реальном мире несуществующих образов и давно канувших в Лету событий. И хотя такое со мной время от времени случалось, привыкнуть к этому я не мог…
Про своё видение во сне я никому не рассказал, только на следующий день после уроков зашел в библиотеку и спросил у Любови Ивановны, есть ли у неё портрет кого-нибудь из Печокасов.
— Конечно, — обрадовала меня библиотекарша, повозилась в тумбочке письменного стола и достала тоненькую папочку. Это были те материалы, которые она собирала по дому Печокасов. Она подала мне, Бог весть как попавшую к ней старую фотографию на картоне с надписью вязью «Н. Соколов», очевидно обозначающую салон фотомастера, и я узнал человека из моего сна.
— Это Александр Печокас, брат Константина, — пояснила Любовь Ивановна. А что случилось? Зачем вам?
— Да так, — ушел я от ответа. — Блажь такая. Захотелось вдруг посмотреть на того, кто держал в руках шедевры ювелирного искусства, принадлежащие царице.
— Да, жаль только, что это всё бесследно исчезло. Как испарилось. Там же были тиары и бриллиантовые колье, представляющие художественную ценность.
— А знаете, — Любовь Ивановна вдруг перешла на шепот, — я рада, что эти ценности тогда не нашли. Всё равно всё ушло бы прахом. Для власти ведь это были обычные средства, которые заткнут очередную дыру в разваленном хозяйстве.
Я укоризненно покачал головой и показал на двери.
— Да ладно, — легкомысленно отмахнулась Любовь Ивановна. — Здесь никого нет.
— Любовь Ивановна, в доме потайной ход есть?
— Я думаю, есть, но мало кто об этом знает. Говорят, органы его замуровали и заштукатурили ещё в те годы, после того как закончили обыски…
На этом мои приключения с поисками кладов закончились.
В местных газетах появилось официальное сообщение, в котором говорилось о том, что «экспертами при содействии опытного экстрасенса проведено тщательное исследование мест возможных тайников не только так называемого «золота Колчака», но и предполагаемых тайников с драгоценностями, в том числе в известном доме Печокасов. Как и ожидалось, ни золота, ни драгоценностей обнаружено не было». Дальше шли разъяснения технического характера: куда были потрачены деньги золотого запаса Колчака, и была ли вообще шкатулка с царскими украшениями, а если и была, то её ещё до прихода красной армии переправили за границу, ну, и так далее. Допускалось, что в старых домах бывших купцов и промышленников, сбежавших от народного гнева до прихода Красной армии, могли оставаться клады с какими-то сбережениями на чёрный день, которые они не успели унести с собой, но это могут быть лишь незначительные суммы. Бывает, когда дома сносятся, находят монеты, даже золотые, а чаще царские бумажные деньги, не имеющие никакой ценности.
На эту тему прошли передачи по местному радио. Говорят, что на предприятиях с коллективами тоже были проведены разъяснительные беседы. Так что генерал слово своё сдержал, когда говорил, что представит всё «так, чтобы это выглядело сверхубедительно».
Вынужденный уход из театра. Немка Эльза Германовна и инспекторша РОНО. Государственная позиция РОНО в вопросе преподавания. Мой метод обучения английскому подрывает устои социализма. Угроза увольнения. «По собственному желанию». «Крамольные» разговоры в учительской.
Из театра я ушел.
Эльвира не удержалась и «по секрету» рассказали обо мне, конечно, без умысла, подруге по цеху, а та, как водится, другой подруге и в конце концов весть о том, как я вылечил Леонида, разнеслась по театру.
Сначала я стал замечать повышенное внимание тех, с кем работал бок о бок, потом на меня посмотреть приходили, как бы невзначай, дамы из Элькиного пошивочного, из гримёрного, бутафорского и реквизиторского цехов. Наконец, когда меня опять зазвал в свою гримёрку Яшунский, моему терпению пришел конец.
— Это правда? — спросил в лоб Яшунский.
— Что правда? — прикинулся я дурачком.
— Что вы можете вылечить любую болезнь?
— Любую болезнь может вылечить только господь Бог, — ответил я, чувствуя раздражение.
— Ну, вылечить от заикания — это не всякий доктор сможет, — возразил Яшунский. — А вот Веронской могли бы помочь? А то у неё как спектакль, так истерика: ревёт, как белуха и остановиться не может.
Яшунский засмеялся, и я не понял, серьёзно это он или шутит.
— Это ей к нервопатологу обратиться нужно, — сказал я, исподлобья глядя на Яшунского.
— Ну, а если серьёзно, от головной боли можете помочь?
— Могу, — не стал я запираться.
— Там Филиппов мается. У него последнее время частенько случается. Злой ходит, хоть не подходи.
Филиппову я помог. Но потом ко мне стали обращаться чуть не ежедневно. Причём запросто и бесцеремонно: обращались с головной, реже с зубной болью. Отказать я не мог, но это меня напрягало: в театре я просто становился каким-то штатным лекарем, чего не хотел и против чего вся моя сущность восставала.
