Дыхание перехватывает, когда я смотрю в его глаза, которые снились мне все эти долгие пять лет.– Арсений… – с его именем срываются и первые слёзы.Я писала ему письма, я звонила… А он ни разу не ответил. Ни разу…– Привет, Тая. Вот и долгожданная встреча, – говорит холодным голосом. Но я не боюсь ни его, ни того человека, в кого его могла превратить тюрьма.Это по-прежнему он. Самый желанный и любимый.Бросаюсь на его шею и плачу в голос.– Я так скучала, так…Слова утопают в болевом спазме, когда он резко выворачивает мои руки в жёстком захвате.– Никакой жалости, Таисия. Никаких сладких речей. Ты и твоя семья отняли у меня всё. Я пришёл сделать то же самое.Из-за угла по тёмному коридору слышится топот сына, и я замираю.– Кто это? Муж?– Прошу… Это мой…– Мама?
В зале суда народа немного. Не каждый день проводят слушанья по делу мэра города. Вернее, его дочери. Этот – исключение.
Главный подозреваемый – я.
Истец – она.
Дочка мэра и примерная девочка. Единственная дочь и надежда могущественного ублюдка.
Ее пока что нет в зале. И как бы я ни желал видеть мою любимую девочку, сегодня бы предпочел, чтобы она осталась дома. Смотрела свои дурацкие сериалы после того, как выучит очередной предмет к экзаменам и при этом поедала тосты, обмазанные шоколадно-ореховой пастой. В идеале, чтобы накормила ими еще и меня, но здесь не до выбора.
Я бы многое хотел изменить. Изменил бы. Но кто я и кто они? Те, что сидят на скамье позади адвоката и постоянно шепчутся, грозно посматривая в мою сторону.
Она похожа на свою мать. Такие же красивые глаза. Блестящие и очень длинные волосы. Губы… Губы моей девочки сводят меня с ума. Стоит ей их выпятить, когда что-то увлеченно пишет или облизывает, стоит им едва подсохнуть. Когда ей жарко, она сужает их красивой буквой «у» и дует на свою грудь, теребя ткань майки.
Каждое ее движение, иногда и мысль… они мне подвластны. Я знаю их наизусть.
Точнее, знал.
Сейчас я теряюсь в догадках.
Что будет дальше?
Кто мы друг другу теперь? Когда я в дурацком костюме и вменяемым адвокатом наперевес против их знаменитого Шерлока Холмса.
Он сказал, что дело дрянь.
Как же банально все это. Богатая девочка и бедный парень из детдома, которому однажды повезло. Повезло ли?
Вроде бы не стоило даже смотреть на нее. Но кто бы меня остановил?
Никто. Даже я сам.
Ей нужно просто сказать правду. Ту правду, которую знаем мы вдвоем. Не ту, в которой меня обвинили месяц назад. Или же прошло куда больше времени. Я потерял счет бесконечным дням, сидя за решеткой.
Открываются главные двери и наконец я вижу ее.
Павлова Таисия Викторовна.
Она идет ровно. Громко, стуча каблуками, которые терпеть не может. В платье, что облепило ее, словно пытается задушить собой, которое презирает. С высоко собранными в тугую прическу волосами, которую ни за что бы не сделала по доброй воле. Она любит, когда они падают на ее спину, а спереди их поддерживает обычный спиралевидный ободок или моя рука.
Я смотрю. Слежу за каждым движением ее ног, рук, губ.
Тая в черных очках. И я жду лишь одного – когда она их снимет и посмотрит на меня. Это важно. Всегда было важным для нас с ней. Зрительный контакт.
Чтобы понять друг друга без слов.
Мы понимали. Всегда.
Льдинка, как я привык ее называть наедине, располагается рядом с адвокатом. Оборачивается к отцу, который что-то ей говорит и затем садится ровно. Ее пальцы, которыми она держит сумочку, дрожат. Они продолжают дрожать и когда она медленно снимает очки. И когда поворачивает ко мне свою голову.
– Глаза в глаза, Тая. Посмотри на меня, – шепчу про себя.
В этот момент я вижу многое, что скрыто за этой надменностью дочери мэра. Богатенькой мажорки.
Я вижу другое.
Боль, сожаление, страх, приговор.
Она также медленно отворачивается, чтобы камеры, которые снимают репортаж о громком деле, запечатлели всю достоверность огромной лжи, ведь каждый воспринимает ее за чистую монету.
Больше она на меня не смотрела. А вот я не сводил с моей любимой лгуньи своих глаз. Даже когда судья просила меня об этом.
Когда Тая говорила, что я преследовал ее. Втирался в доверие. Брал ее нежное тело насильно.
Разве я мог такое сделать? Поступил бы с той, что стала дороже своей собственной жизни, причинить ей боль?
– Вы узнаете эти простыни, Таисия? – спросил ублюдок-адвокат, поднимая пакет с «уликой».
Бежевая шелковая ткань, окрашенная в темно-алый… цвет ее девственной крови. Я тоже помню их.
– Да, они были в моей комнате на постели… в тот день, – опускает глаза, отворачивается.
Потому что и мне знакомы эти простыни. В тот день мы занимались любовью. Впервые. Любовью… Я стал ее первым. Присвоил себе мою льдинку. Заявил свои права.
А она говорит…
– Арсений Романович Буров, принуждал вас к интимным отношениям?
Все замерли. Каждый ждет своего ответа. Кто-то правдивого, кто-то необходимого сейчас.
– Да.
«Твоя ложь коварна…»
– В тот день, двадцать четвертого июля, господин Буров, насильно принудил вас к сексу с ним?
Шепот стих снова. Не потому, что им важно услышать ответ, маленькой лгуньи. Они уже давно для себя все решили. Просто так положено. Просто камера может не четко записать новую ложь.
– Да.
«Твоя ложь больше не имеет границ, малышка Тая».
– Буров Арсений Романович, вас изнасиловал?
Контрольный. Словно до этого два его вопроса не объявили мне приговор.
Потому что им этого мало. Им нужно услышать это слово из ее уст.
– Посмотри на меня, Тая. Посмотри и скажи, – шепчу себе под нос.
Она молчит, и зал суда заполняет рокот немногочисленной публики, отскакивающий от его прогнивших стен коротким эхом.
Но она поднимает голову и смотрит на меня. А я больше не могу прочесть то, что в ее глазах написано. Потому что моя льдинка, та, кто любила и отдавалась мне со всей чистотой в сердце и разуме со всей любовью, не предала бы меня.
