Моя любимая сестра полностью

– О, определенно. – Ковыряю латук вилкой. Листья его пушистые, зеленого цвета. Это латук богачей, и он чертовски вкусный. – Ближе к тому, куда я веду. Так после тридцати четырех ты уже не молод?

Джесси с жалостью склоняет голову набок.

– Ты – нет. Извини, если тебя пугает эта реальность, но о тебе это говорит больше, чем обо мне. Мне сорок шесть, и я горжусь своим возрастом. – Ну конечно, ты же отмечаешь дни рождения при выключенных камерах. – Я горжусь тем, что обеспечиваю молодых женщин поддержкой, чтобы они оказались там, где я нахожусь сегодня. Тебе нужно перейти к следующему этапу с изяществом и гордостью. Великодушно передать эстафету.

– Я ничего никому не могу передать. Я чертова прокаженная. Никто не возьмет то, к чему я прикасалась.

– Мне жаль, – вполне искренне отвечает Джесси. – Но это последствия твоих дел, не моих.

Нанизываю креветку и засовываю целиком в рот, прямо с хвостом, ощущая себя Дэрил Ханной в «Всплеске». Я не могу дождаться, когда выскажу всем им правду. Терпеть больше нет сил.

– Это последствия твоих дел, – рычу я, расплевывая по столу розовые кусочки панциря креветки. Джен прикрывает рукой тихую отрыжку. – Ты знатно усложнила проблему, с которой, как утверждаешь, ведешь борьбу. Ты хлопаешь сама себя по чертовой спине и распинаешься перед The New Yorker, что шоу собственноручно рассеивает стереотип, будто женщины – соперничающие, коварные гарпии, и в то же время строишь из себя Замбони, сталкивая нас на чистом льду. Женская драка! Примирение. Женская драка! Примирение. Вот какие ты отдаешь нам приказы и становишься все богаче и богаче, пока мы все больше и больше теряем крови. Произносишь напутственные речи в Йеле о несправедливом разрыве в оплате труда и призываешь женщин просить повышения – потому что вы не получаете того, чего не просите, верно? – а потом увольняешь нас, когда мы следуем твоему же бесполезному совету. Ты настраиваешь нас на неудачу, и когда это происходит – в бизнесе, в отношениях, в продлении молодости!!! – мы тебе больше не нужны. Ты разве не понимаешь, какой пример подаешь, когда решаешь, что наш расцвет прошел? У какой из покинувших шоу женщин дела стали лучше? Это не платформа для старта, это чертово массовое захоронение тридцатичетырехлетних женщин.

Поднимаюсь и иду к машине Джен с вонючими подмышками и холодным сердцем. Жаль, камеры не записали мою речь – я несколько недель над ней трудилась, – но я сделала все возможное с тем материалом, что имелся на руках, и на этот раз все будет идеально.

Следующую часть я сотни раз прокручивала в голове, запустив план ухода. Только я не учла один фактор – болвана, за которого вышла замуж. Не учла, что он окажется здесь, побежит за мной, вероятно, думая, что я прямиком поеду в офис New York Times и суну видео под нос Гари. Он хватает меня за руку, разворачивает, прижимает к груди и пытается засунуть руки в мои карманы, выискивая телефон. Позади нас все орут, прося Винса меня отпустить. Тупые мочалки. Они не хотят, чтобы Винс меня отпускал. Впиваюсь зубами в его запястье и давлю, пока кожа не сдается с удовлетворительным треском. Винс кричит, его хватка чуть слабеет, и мне удается высвободиться.

Бросаюсь за руль «Теслы» Джен и нажимаю кнопку на ключах, чтобы запереть машину, но передняя пассажирская дверь все равно распахивается. Черт тебя дери, Илон Маск, и все твои инновационные штуки. Пытаюсь разогнаться, пока Винс не залез внутрь, но ему удается закинуть свое тело вдоль передних сидений, локти оказываются на моих коленях, а голова – между грудью и рулем. Пассажирская дверь хлопает, как крыло, когда я направляю машину на стол для пикника, нацеливаясь на фашистский режим, хотя больше всего мне хочется размазать Джесси по ее подвергающейся эрозии лужайке.

– Ты вконец спятила! – вопит Винс и хватает руль поверх моих рук, заставляя меня свернуть, свернуть, свернуть – черт, черт, черт – от моих визжащих и разбегающихся в стороны целей. Он может контролировать направление, но не скорость, пора использовать план «В», «Г», «Д»?.. Я уже потеряла счет. Давлю педаль газа в пол, Винс неосознанно направляет нас к краю, к бунтующему океану. Не так я этого хотела – я хотела забрать с собой всех мочалок до последней, – но, когда колеса отрываются от земли, я напоминаю себе, что лучшее – враг хорошего. Лучшее – враг хорошего. Лучшее – враг…

Офицер – мой ровесник, но иногда называет меня «мэм». Его обручальное кольцо из черного силикона, какое надевают в спортзал или на пляж, чтобы уберечь настоящее от пота и песка. Он в хорошей форме, и от него немного пахнет. Похоже, я прервала его воскресную пробежку по пляжу. Точнее, не я. Стефани.

– О чем за столом спорили Стефани и Винс?