Кто-то убил мою сестру, и этим кем-то мог или не мог быть Винс, но мы скажем, что это был он. Мы скажем, что это сделал он, как и скажем то, что у Бретт и Стефани была интрижка, хотя ее не было. Мы превратим реалити-шоу в реальность.
Джесси и офицер просят меня сесть. Я пытаюсь, но тут же встаю. На правде не усидишь. Так говорят люди, и теперь я понимаю смысл этих слов. Тяжесть правды – стул, подпертый кирпичиком, горошинка под матрасом, камушек в башмаке. Терпимо, но на грани.
Поэтому я хожу туда-сюда, пока не приезжает Лайла, и мне приходится ей солгать.
Я почти не помню похороны, только ту часть, где траурная речь Иветты оказалась на футболке.
И Арч.
Она пришла с мамой, но без папы. Мне стало гадко. Он словно отказался отдать дань уважения, потому что понял, что здесь что-то нечисто.
После похорон мы вместе едем в лимузине – мой папа, его жена Сьюзен, Лайла, Арч и ее мама. На тротуаре у
– Я присмотрю за ней, – предлагает папа, кладя руку на поясницу Лайлы. Она выглядит сонной, заплаканной и оцепенелой. После смерти Бретт она почти не упускала меня из виду, и я, по правде говоря, тоже боялась слишком далеко от нее отходить. Лайла – желанное лекарство. Пока она рядом, я могу сосредоточиться на ее утешении. Могу приостановить боль.
– Мы ненадолго, – обещаю я Лайле, когда папа и Сьюзен помогают ей выйти из машины.
Папа закрывает дверь. Папа. Думаю, он верит во все это не больше меня, но я знаю, что ради Лайлы он никогда не будет сомневаться. Может, Лайла и опустошена, но гордится быть племянницей Бретт Кортни – той Бретт Кортни, которую знали зрители.
– Дождь повременил, – отмечает Арч, глядя в мрачное окно.
Я киваю, чувствуя себя подпружиненной ловушкой за секунду до запуска. На этой неделе я как могла избегала Арч. Одно дело врать ей в силу обстоятельств, пока была жива Бретт, совсем другое – настаивать на том, что десять месяцев назад у Бретт и Стефани была интрижка, а Винс узнал об этом и убил обеих, такова версия полиции Монтока. У меня своя версия, но я ничего не могу предъявить.
– Хотя это не имеет значения. Верно? – Арч поворачивается ко мне, вяло усмехнувшись, и подтирает платком распухший нос. Она имеет в виду, что в честь Бретт многие женщины пришли на похороны в кроссовках. Им бы не пришлось беспокоиться о том, что каблуки увязнут в земле.
– Все прошло бы хорошо в любом…
– Она все еще виделась с ней? – спрашивает Арч. И перебивает меня, как только я открываю рот, чтобы ответить: – Скажи мне правду, Кел. Пожалуйста.
О, так вот в чем дело. Я отвечаю не сразу, чтобы она мне поверила. Если хочешь, чтобы тебе поверили, нельзя отвечать сразу. Я как будто давлюсь своим горем.
– Она не виделась с ней. Она любила тебя, Арч.
Арч с отвращением качает головой, промакивая нос влажным грязным платком. Я засовываю руку в сумку и пытаюсь найти чистый, чтобы она не занесла себе инфекцию.
– Она меня не любила, – говорит Арч. – Я не хотела это признавать, потому что любила ее. Но я все видела. Она никогда не была моей. Я не
Бросаю поиски чистых платков и прижимаю руку к груди. Мое сердце кажется старым. Ослабевшим от боли за стольких людей.
– Арч, – ахаю я. – Пожалуйста. Поверь, она тебя любила. И я люблю тебя, и Лайла. Мы всегда будем семьей.
– Это правда? – спрашивает она чуть громче, словно теперь гнев взял над ней верх. Горе – танец скорби и гнева. – Это правда, что ты разрешишь им показать, что произошло? Что вы с Лайлой будете сниматься в своем шоу?
Я возвращаюсь к поиску чистых платков, чтобы не встречаться с ее праведным неодобрением.
– Камеры были выключены, когда это случилось. Они ничего не покажут.
– Но ты и Лайла? Вы будете сниматься в собственном шоу?
– Оно ориентировано на
Арч снова начинает плакать. Нет. Подождите. Она?.. Так и есть. Она смеется. Это горький, тихий, робкий смех, вызывающий румянец на щеках.
– Ты делаешь это ради имазигенских женщин и детей, Кел? – выдает она через мгновение. После чего выходит из машины и так аккуратно закрывает дверь, что та даже не щелкает. Похоже, я больше никогда ее не увижу.
Меня восстановили в
