Моя любимая сестра полностью

– Я тебя разбудила? Забыла, что там еще рано. – Следует удивленное молчание. – Подожди. Не так уж и рано. Хочешь, я перезвоню?

– Не надо, – отвечаю я, пытаясь сесть в кровати. – Я переживаю.

Мой желудок урчит, и я вспоминаю, что вчера не поужинала.

– Не переживай. Это нормально для нон-фикшн.

– The Smoking Gun звонит авторам, чтобы подтвердить дату рождения и год окончания старшей школы?

– Обычно они связываются с издателем. Вот почему я запросила твою анкету. Хотела сама дать им все ответы, чтобы они не беспокоили тебя звонками.

– Но что они делают с этой информацией?

– Ну знаешь, сопоставляют, чтобы убедиться, что все сходится.

Мне нужна вода. Шарю рукой по тумбочке и нахожу бутылку Smart Water, которую вчера забрала из самолета.

– А если не все сходится?

– Ты написала мемуары, Стеф, а не автобиографию. Если какие-то даты или детали сомнительны, это не нарушит целостность истории, и они на это забьют. Как я сказала, это нормально для нон-фикшн. Сомневаюсь, что они доберутся до сути.

В бутылке не осталось воды. В отчаянии швыряю ее через всю комнату. Не хочу, чтобы у меня были проблемы. Хочу поделиться своими страданиями, хочу поделиться ответственностью.

– Гвен, в анкете я написала, что эта книга – вымысел.

Гвен долго молчит, я даже отвожу телефон от уха, чтобы убедиться, что звонок не прервался.

– Знаю, – наконец произносит она.

– Это ты сказала, что эффект будет куда больше, если мы представим это как настоящую историю. А потом, когда я отказалась – потому что была бы настоящей мерзавкой, согласившись на это, – ты сказала, – тут я кошу под невежественную белокожую девушку, – тогда, может, назовем книгу творческим нон-фикшном, а не мемуарами? Чтобы я могла объяснить людям, что насилия не было, это была метафора скрытого проявления расизма, с которым я столкнулась, когда росла, и который причинял столько же боли, сколько и физическое насилие. – Возвращаюсь к гневному тону. – И я долбаная идиотка, раз согласилась на это из желания чуточку загладить вину, когда прекрасно знала, что никто из нас не поможет человеку, который предположит, что это правда, и я чертова мерзавка, которая согласилась сделать героя темнокожим, потому что ты сказала, что белокожего парня в черном районе легко отследить. Так что, Гвен, больше никогда не оставляй меня на целые сутки в подвешенном состоянии. Я заслуживаю падения, но ты, блин, тоже.

Кладу трубку, хотя, наверное, не стоило, я могла бы еще час ее попесочить, и то этого было бы недостаточно.

Плетусь в ванную и засовываю стакан под кран. И пока пью воду с привкусом алюминия, рассматриваю себя в зеркале. Боже, так сложно быть человеком. Восемь стаканов в день – неудивительно, что я выгляжу хреново, жизнь даже в лучшие дни невероятно требовательна. Отворачиваюсь от беспорядка, отражающегося в зеркале, и, притащившись обратно в комнату, падаю на кровать. В аэропорт нужно ехать лишь через несколько часов. Наверное, надо подняться и чем-то заняться. Воспользоваться тем, что я в Лос-Анджелесе. Сходить на экскурсию. Помедитировать на вершине горы. Съесть фриттату из яичных белков. Подумываю занавесить окна, но кровать словно зыбучие пески. Так и погружаюсь в сон, позволив манящему калифорнийскому солнцу состарить мое лицо.

Винс ждет меня у выхода на посадку на самолет Air France, сидит в очереди на регистрацию на моем огромном розово-золотом чемодане от Rimowa. Заметив меня, он встает с виноватым видом – знает, что я ненавижу, когда он обращается с моим багажом, как с креслом-мешком в комнате общежития. Запускает пальцы в волосы и улыбается – мол, застала врасплох.

– Я пытался тебя зарегистрировать, – говорит он. – Но это, видно, вопрос безопасности. – Нелепо смеется и откидывает прядь волос, которая даже не лезет ему в глаза.

– Разумеется, это вопрос безопасности. – Толкаю в его сторону небольшой чемоданчик на колесах, с которым прожила последние несколько дней.

Винс останавливает его ногой, розовые губы приоткрыты. Вижу, пока меня не было, он пользовался моим сахарным скрабом для губ.

– Детка?

– Нельзя за кого-то регистрироваться, Винс. Даже такому страшно красивому, как ты. – Ставлю ногу на перевернутый чемодан и, оперев о коленку сумочку от Fendi, роюсь в использованных билетах и обертках от батончиков в поисках кошелька. В моей сумочке никогда еще не было такого бардака. Я не из тех, кто принимает хорошие вещи как должное. С шести лет жила хорошей жизнью и все равно понимала, что это может быть временно.

Винс приседает и заглядывает мне в лицо.

Его волосы падают вперед, прикрывая испытующие проникновенные глаза. Именно таким он представлял себя на постерах театра Regal.

– Стеф, детка, ты в порядке?

Я перерыла все свои кредитки, медицинские карты и клубные карты Sweetgreen, но так и не нашла паспорт. Откидываю голову, и глаза наполняются слезами.

– Детка, – ласково воркует Винс, тянется к заднему карману и достает мой паспорт. – Ты это ищешь?