Идем фотографировать машину, которую терпила пригнал к отделению. Машина измазана говном — тщательно, по самую крышу.
Потерпевший, молодой парень в хорошем костюме, явно шокирован. Плачется сотрудникам:
— Да, у нас часто такое происходит! Школа рядом, выродки эти идут учиться и развлекаются. Но всегда — «Жигули», там, «Лады». Но у меня же — ДОРОГАЯ машина!
— Ваша страховка предусматривает случай загрязнения автомобиля фекальными массами? — опер Женя любит постебаться.
— Мне деньги не нужны. Наказать их хочу. Найдите их, а? В школу позвоните…
— Я те честно скажу, — опер с легкостью переходит на ты. — Искать не будем. И в школу звонить не будем. Доказать сложно, а максимум, что им впаяют, — штраф и учет. Ты машину отмой и поставь у ворот школы. И сам последи за ней. Увидишь кто — накорми его этим говном.
Вызов. Первый труп сегодня. Труп не криминальный, поэтому криминалисту присутствовать как бы необязательно. Но опера настаивают, чтобы я поехала. С двумя оперативниками едет незнакомый мужчина в черном костюме.
— Сотрудник?
— Внештатный, ага.
Молодой человек оказывается похоронным агентом. Многолетняя практика: дежурный неофициально сообщает о каждом трупе в агентство, и наряд берет с собой агента. За каждый такой выезд дежурный получает 3,5 тысячи рублей.
В дверях разминулись с врачами скорой. Квартира достаточно обустроенная. Женщина, 40 лет, прикрытая одеялом, лежит на диване.
Ее сын — двадцатилетний парень в окружении растерянных друзей. Все здорово пьяные — когда мать умирала, они пили пиво на кухне. Спокойно рассказывает:
— Слышу: зовет. Думал: обосралась. Она под себя ходила уже несколько дней. А она говорит: блевать хочу. Я тазик принес, вот стоит. А потом она захрипела и умерла.
Ровно 40 дней назад парень схоронил отца. И отец, и мать здорово пили.
— Ну-ка, помоги перевернуть ее.
Опер бесцеремонно осматривает тело. Руки и ноги свешиваются с дивана. Небрежно набрасывает одеяло сверху.
Приятельница сына выбегает из комнаты.
Фиксируем: следов насильственной смерти нет.
Заносим приметы умершей в протокол.
— Свет плохой. Стажер, посмотри, какого цвета волосы у нее.
Подхожу. Вглядываюсь.
— Каштановые, крашеные.
— Глаза?
— Серо-голубые. Зрачок расширен почти до границ радужки.
— А подмышки бритые у нее?
— Нет такой графы в протоколе.
Опера переглядываются, смеются.
— А ты ничего, не киснешь. Молодцом.
Не успеваем вернуться — новый вызов.
Оперативник искусно матерится в телефон.
— Велосипед детский? Какой, блядь, велосипед! Вы охуели там?
Потом слушает молча. Вешает трубку.
— Поехали. Терпила — жена сотрудника.
Жена сотрудника ждет нас у подъезда.
— Велик украли у сына. Четыре года, подарок на день рождения! В подъезде стоял. Соседки говорят, алкаш из соседнего подъезда.
Заросшая грязью квартира. Почти неходячий седой старик. Детский велосипед тут же.
— Зачем тебе велик, дед?
— А?
— Велик тебе зачем? Кататься? На продажу? Крале в подарок?
— Не знаю. Увидел — взял.
В соседней комнате оперативник обшаривает шкафчики. Ищет деньги нам на пиво. Не нашел, матерится.
Долго спускаем деда вниз. Он, кажется, не понимает, куда его ведут, и начинает кричать. Один из оперов достаточно чувствительно тыкает его кулаком в живот. Замолкает.
С трудом заталкиваем его в машину. По приезде в отделение конвоируем в обезьянник.
Ближе к семи вечера тянемся в магазин. Покупаем поесть и выпить: пиво, водка, коньяк. Девушки-дознаватели берут вино. На проходной бутылки отчетливо звякают в пакетах. Но мент, дежурящий на проходной, просил принести пару пива. Рассчитавшись, спокойно проходим.
У дознавателей уже нарезан салатик. Разливаем вино по кружкам. «Только быстренько, — предупреждают девочки. — Такая запара!»
Отделение сдает отчеты. Норматив у дознавателей — 40 уголовных дел, переданных в суд за месяц. Иначе лишат премии.
По словам девушек, из семи сотрудников отдела дознания реально работают трое. Вот эти трое и сидят в отделении уже четвертую ночь, уходя домой лишь помыться и переодеться. На окне — почти опустевшая коробка «Редбулла».
— Обсудим мартовское дело, пока все в сборе?
«Мартовское дело» — головная боль всего отделения. 8 Марта двое мужчин пошли поздравить девушку с праздником. Девушку не поделили. Ссора переросла в драку. Итог: ножевое ранение.
Раненый утверждал, что соперник накинулся на него с ножом. Соперник утверждал, что нож он достал, чтобы напугать драчуна и остановить драку. Но тот стал вырывать нож — и в итоге сам на него и напоролся.
Милицию вызвали в квартиру только 9-го. К тому моменту любвеобильная девушка уже успела вымыть и пол, и столы, и стены. Нож не нашли. Свидетелей драки не было — девушка, испугавшись, выбежала из комнаты. Характер раны — колотый, то есть подходящий под оба варианта событий. Казалось бы, чистый висяк.
Но у раненого объявились деятельные родственники. И дело, заскрипев, пошло. Сотрудники нашли подходящий нож, сфальсифицировали отпечатки пальцев. «Зарядили» свидетеля. Протокол осмотра места происшествия переписывался пять раз. Одновременно оперативники проводили «работу» с задержанным. Тот вину на себя не брал.
