Я зашла в квартиру.
Ваня лежал на диване и был очень твердый. Его лицо было сине-зеленым. Рядом лежал пакет, нож, емкость с газом для заправки зажигалок.
Его родная бабушка отказалась приезжать. Но она требовала, чтобы Ваню везли хоронить к ней в деревню.
Мы решили похоронить его в Москве.
Я думала: вот и у меня появляется своя могила.
В гробу его сильно накрасили, он был совсем не похож на себя. Кости выступали из лица буграми, волосы зачесали наверх. «Как оперный артист», — сказала мама.
Приехала его двоюродная сестра — с таким же лицом, как у Вани, с теми же глазами. Она тоже выросла в детдоме. Я не знала, что у него есть сестра.
Он не понимал дроби. Не умел определять время по часам со стрелками. Легко пародировал голоса: в школе за английский у него стояла четверка, хотя он не знал ни одного слова — просто дословно повторял за учителем. Еще он умел петь иностранные песни. Любил танцевать.
Мама говорила: первого внука я дождусь от сына, а не от вас, девочки.
Гроб был весь белый изнутри.
На его лоб приклеили листок с молитвой.
Ко мне подошли его друзья и сказали, что Ваня всерьез занимался колдовством. Передали рукописную книгу заклинаний. Заклинаний было немного. Я впервые увидела его почерк — он напоминал почерк пэтэушника. Буквы разного размера налезали друг на друга.
Я подошла к гробу и положила книгу ему в ноги. Где-то там же должен был быть мешочек с освященной землей.
Я думала и думала: «Вот я и взрослая. Вот я и взрослая».
Потом еще были всякие справки, которые надо было оформлять.
Потом справки закончились.
И я осталась без брата.
Я больше никогда не пришла на его могилу. Просто не смогла.
Где-то на старом компьютере лежит его фотография. Он выглядит совсем маленьким, сидит рядом с пивом, улыбается спокойно и смотрит прямо. Моя сестра сделала клип. Фотографии меняются, играет песня, «и ты меня предашь».
Моя сестра Света тоже приемная. К тому моменту мы почти не общались — она много пила, воровала, врала, убегала из дома, отталкивала всех, кто пытался быть рядом. Я не верила, что она собирается выжить. На похоронах Вани она стояла с опухшим от слез лицом, с гигантской круглой головой. Шея не держала эту голову, и Света все время кивала. Она бросила землю на гроб и засунула земляные пальцы в рот, как маленькая. Она перестала пить и бродяжничать. Поступила на юридический, стала фотографом. Сейчас она взрослая умная женщина, в которой слишком много спокойствия и тоски. Получается, Ваня ей спас жизнь.
25 мая 2011 года
Тринадцатилетняя Катя[6] беременна от своего бывшего парня Глеба.
Срок у Кати приближается к полутора месяцам.
— Делай аборт, — говорит Мага. — Не ломай себе жизнь, она у тебя одна.
— Мне мама сказала, что, если я сделаю аборт, она меня сдаст в детдом. Ну или приведет сюда и сбросит в шахту. Типа, сама упала. А бабушка сказала, что, если я принесу в подоле, выставит на улицу с вещами.
Катя живет у бабушки, потому что мама пьет. Катю она родила в пятнадцать, и первые три года жизни Катя провела в детдоме. Любимая семейная история — бабушка заставила Катину маму подписать отказ на ребенка, а мама в день своего совершеннолетия, угрожая бабушке ножом, заставила подписать необходимые бумаги на возврат Кати.
— Бабушка до сих пор жалеет, что они меня обратно забрали, — говорит Катя, отхлебывая ВД[7].
— Ты не пила бы, — говорит Мага. — Первый триместр.
— Урод там какой. Даже лучше — тогда, наверное, разрешат сдать. Но еще лучше, чтобы выкидыш.
— Чтобы выкидыш, надо водку пить, — встревает крохотная Аня, — а не ВД.
— А я тебе хорошую клинику скажу. Нормально сделать стоит 15 штук. Че дорого, я вообще за 25 делала! Зато с реабилитацией.
Маге семнадцать, она делала аборт год назад. Ее молодой человек уходил в армию, когда обнаружилось, что Мага беременна. «Он мне денег вот так положил и говорит: решишься — иди. Я подумала. Кто бы меня забирал из роддома? Мама у меня очень хорошая, но она тоже сказала — сидеть с мелким не буду».
Разговор происходит на балконе третьего этажа ХЗБ — ховринской заброшенной больницы. Три бетонных корпуса, медленно уходящих под землю. За нашими спинами гогочет разношерстная компания — полтора десятка человек от десяти до тридцати лет. Резиденты ХЗБ, «сталкеры», «диггеры», «смертники», «охранники», «призраки»…
Гигантский больничный комплекс на 1300 мест (для сравнения — в НИИ Склифосовского 922 стационарных койки) был начат в 80-м году, но уже в 85-м строительство остановили. По одной из версий — кончилось финансирование, по другой — выступили грунтовые воды, разлилась речка Лихоборка, забранная в трубу под зданием. На момент прекращения строительства три десятиэтажных корпуса, расходящиеся звездой, уже были отстроены, окна застеклены, палаты отделаны и даже завезены койки. Оставалось поставить лифты и перила. Недострой охранялся до начала 90-х. Потом охрану сняли — и в следующие годы ХЗБ стал строительным ларьком для местных жителей. Вынесли действительно все.
