— Красивая, говорите? А я, Ирина Евгеньевна, уход из мира даже в те времена никогда не считал красивым поступком. Его совершали предельные эгоисты ради спасения самих себя, только себя и своей души. Они не считались с тем горем, которое приносили родным своим уходом из мира. А уход из мира царя — это его позорнейший поступок. Он бросил не только родных, но, главное, возложенную на него миссию и трусливо скрылся в сибирских лесах. Он ловко снял с себя ответственность за расправу с декабристами и перед богом и перед народом. Я верю в эту легенду, Ирина Евгеньевна. Даль в своих воспоминаниях о Пушкине писал, что поэт уважал предания народа и был убежден, что всегда есть смысл в этих преданиях, только не всегда его легко разгадать.
— Что же, Пушкин по-своему прав, — согласилась Ирина Евгеньевна, но развивать свои мысли не стала. Быстренько выпила чай с княженикой, ушла, закрыла дверь, и снова из ее комнаты послышалась жизнерадостная музыка.
— А знаешь, Долли, твоя тезка Фикельмон пока что мне не очень нравится, — сказал Григорий.
— Почему?
— Очень уж она светская дама.
— Это не повод. Она не могла быть иной.
— Ну, может, это и так. Но ведь именно потому, что была слишком светской дамой, она душой не принимала Наталью Николаевну Пушкину — не светскую даму, всю свою жизнь не светскую. И за это Долли Фикельмон называла ее неумной. Долли Фикельмон нужно было, чтобы женщина умела красиво и легко болтать на любые темы, в любых обстоятельствах. А Наталья Николаевна была молчалива. Она понимала тот маскарад, который ее окружал, и не хотела надевать маску. И потом… Потом, Долли Фикельмон не добрая.
Григорий взглянул на часы и схватился за голову: он опаздывал, был заказан разговор с Иркутском!
Закрыв за собой дверь, Григорий снова приоткрыл ее и с улыбкой сказал:
— Завтра приду в библиотеку.
Когда Григорий ушел, Долли передала матери его мнение о графине Фикельмон.
— Видишь ли, Долли, в определении «светская женщина» лежат понятия, во многом чуждые нашему веку и нашему пониманию. Там и добро и зло было другое.
Сегодня у Фикельмонов бал. Красавица хозяйка ожидает гостей. Долли с юности бывала в высшем обществе, но теперь, когда она стала женой посланника, эти связи с высшим миром безгранично осложнились. Австрийскому посланнику необходимы были добрые отношения с неаполитанским обществом. Долли получила от матери дар искусно ладить с людьми высшего света. Она оказалась врожденной дипломаткой, и вскоре ее салон стал одним из самых известных и приятных в Неаполе.
Долли последний раз придирчиво оглядела зал: огромные окна с опускающимися до пола полупрозрачными шторами, уложенными причудливыми складками — и полукруглыми, и прямыми, и поперечными; мягкие бежевые кресла, столики у стен с прохладительными напитками и бокалами, с цветами в роскошных вазах.
Она вошла в столовую с продолговатым столом, стульями и единственным украшением — дорогими коллекциями тарелок, развешанными по стенам. Стол был накрыт изысканно. Так, как надо. И слуги, следящие за выражением лица госпожи, вздохнули с облегчением.
Долли еще раз оглядела себя в зеркало. Белое оборчатое платье из кружев до полу. Красная роза у пояса. Красная роза в черных, как смоль, волосах. На секунду вспомнилось уже полузабытое увлечение Александром I. Вспомнилось внезапное известие об его странной смерти. Как она тогда оплакивала его! А потом еще более странная версия, что он не умер, а ушел из мира. И теперь якобы где-то в далекой Сибири, в тайге, живет отшельником. «Что же, он мог совершить такое!» — в сотый раз говорит себе Долли. Но теперь все это уже далекое прошлое… Оно не волнует ее.
Она проверяет, на месте ли музыканты, и направляется к лестнице. Навстречу поднимается муж. Он изящен. Подтянут. У него военная выправка. Седина идет ему. Долли любит своего мужа. И его частые отъезды вносят в ее жизнь тревогу и скуку.
Однажды перед его отъездом Долли сказала:
— Друг мой! Я увидела на днях чудесного ребенка. Девочка-сиротка. Магдалина. Мне очень ее жалко. И захотелось взять на воспитание. У нас нет детей. А так хочется детского смеха, детской суеты и заботы о маленьком человечке. Если девочка вызовет в тебе те же чувства, что у меня, я прошу тебя — возьмем ее.
Принарядив ребенка, Долли показала его мужу. Типичная итальяночка с вьющимися черными волосами, с черными, большими, не по-детски печальными глазами, открытыми ручками с ямочками на локтях, она чем-то походила на Долли.
Первые годы Долли была в восторге от своей воспитанницы. Она много уделяла времени занятиям с нею. Но в 1825 году у Долли родилась дочь. В честь Александра I и его супруги она была названа Елизаветой-Александрой. Дома звали ее Елизалекс.
Чувство материнства захватило Долли. Если бы не было званых обедов и балов, она бы в капоте, непричесанная, часами возилась со своей любимицей. Ревнивые взгляды и слезы Магдалины стали ее раздражать.
