…И потом Пушкину вспомнится этот вечер у Фикельмонов, рассказы Долли и ее мужа в дверях гостиной об импровизаторе Томмазо Стриччи.
В воображении оживут черные вдохновенные глаза импровизатора, его протянутая в прошлое рука и спокойный голос Долли, пришедший на выручку молодому человеку.
Пушкин писал тогда «Египетские ночи»:
В австрийском посольстве — бал. Узкая набережная не вмещает множество карет. Они въезжают во двор. Стоят на Марсовом поле.
Императорская чета после оживленного ужина покинула посольство, и тогда еще более непринужденно развернулось веселье бала.
Пушкин был мрачен. Он не танцевал. Он сидел у колонны с Вяземским, который, как всегда, лениво отпускал каламбуры.
Танцуя попурри, мимо промелькнула Долли и улыбнулась друзьям. Пушкин сказал, усмехаясь:
— Настоящая твоя служба здесь, при ней. А в департаменте ты в свободное время.
Вяземский засмеялся и отрезал:
— А я удивляюсь, как ты, будучи с юности таким аристократом в любви, не влюбился в нее. Или боишься ревности между матерью и дочерью?
Пушкин первую часть реплики пропустил мимо ушей, а за Елизавету Михайловну заступился:
— Ее любовь — ее крест. Святая любовь.
— И твой крест тоже. Покоя тебе от нее нет. Впрочем, теперь она верно служит и Наталье Николаевне, — Вяземский указал головой в противоположную сторону.
Музыка прекратилась. Дамы рассаживались. Мужчины беседовали, собираясь группами. Наталья Николаевна только что рассталась с Елизаветой Михайловной и медленно шла к мужу.
Она двигалась неторопливо, то и дело останавливалась, с кем-то перебрасывалась фразами, кому-то приветливо улыбалась. Дамы жеманно отвечали ей. И она среди них была так привлекательно проста и непритязательна, что Вяземский, повернувшись к Пушкину, сказал восторженно:
— Как проста! Как естественна! Твоя мадонна! И как подходит она к салону Долли, которая умеет создать здесь удивительно приятную атмосферу.
— Нетороплива, без притязаний на успех, — чуть слышно как бы сам себе сказал Пушкин. Замолчал и задумался.
…Потом оживет в памяти атмосфера салона Долли, блистательного и естественного и тем не похожего на другие салоны, озарением вспыхнут поэтические строки:
Оживет поэтический образ его мадонны:
И затем в первоначальных вариантах, шутливых вроде бы, но весьма важных строф 8-й главы «Путешествие Онегина», мечтая о спокойной, простой жизни, Пушкин напишет;
Эта простота его Наташи, ее тихость, так непохожая на представительниц «светской черни», всегда пленяли Пушкина.
И, уже засыпая, Долли думала о том, что той читательнице, которая сегодня доставила ей столько хлопот, можно было еще рассказать, как в 1829 году Пушкин приехал в Москву. Гончаровы приняли его холодно. Он уехал в Петербург в полном отчаянии, и в этом состоянии родились превосходные стихи:
