Я кивнул и зашёл. Мы спускались молча, я с новым интересом разглядывал серые стенки в пупырышках. Вечером для пробы нажал на обе кнопки. Левый подлетел первым и радостно, как щенок, бросающий к ногам хозяина палку, разинул свою единственную створку. И хоть сразу вслед за ним открылся правый, я всё равно вошел в левый. Нажал на кнопку 10, встал поудобнее и весь отдался обаянию неторопливого подъема. Что-то во мне пробудилось. Я, кажется, понял, что имела в виду Лена, когда говорила, что ей нравится этот лифт. В нём было что-то человечное. Он не был совершенной машиной, он мог допускать ошибки, не всегда приходить первым, но у него была душа. И вся эта медлительность тоже обладала обаянием и пользой. Пока ждешь, пока едешь, как бы выходишь за скобки привычной жизни, успеваешь подумать о чем-то, что-то осознать. Я решил больше ни при каких обстоятельствах не поддаваться спешке и стал ездить только на левом лифте. Вдруг обнаружилось, что вопреки моему первому впечатлению другие жильцы нет-нет да и прокатятся на этом увальне. Возможно, потому, что правый лифт часто бывает занят, а может, и просто так, для разнообразия, что ли, а может, и ради удовольствия. Некоторые даже увидели определенный шарм в нестандартно маленьком размере «гробика», а одностворчатая дверь и вовсе стала восприниматься как «изюминка». Один застенчивый жилец, пожелавший остаться неизвестным, даже смазал её полозья, и она перестала скрипеть. А солидная дама с третьего этажа, работающая в библиотеке, заявила, что уютный теплый свет в «малютке» не идет ни в какое сравнение с резкими лампами правого лифта, напоминающими ей роддом.
Тёплым весенним вечером я пригласил к себе Надю из рекламного отдела. Было много работы, и мы решили не сидеть в душном офисе, а продолжить в неформальной обстановке. Мы остановились перед бойко горящей кнопочкой левого лифта. Судя по звуку удаляющихся противовесов, кабина спускалась.
– Ну так вот, Катюха мне говорит, нравится мне Серж, он такой крепкий, а Колька… его жалко… – щебетала Надя.
– Ага… – На правый лифт я, как и все остальные, давно не смотрел, но тут заметил краем глаза что-то необычное. Двери правого лифта были разомкнуты, как губы мертвеца, а лампа потухла. Глазок кнопки не горел. По спине пробежали мурашки, я вошел в кабину.
– Она с этим Колькой и в аптеку ходит очки ему заказывать, и пуговицы ему пришивает, я ей говорю, дура, Серж такой красавец, что ты с этим лохом связалась! А она, жалко, мол, кто ж его пожалеет, если не я…
От прежней удали машины не осталось и следа. Стенки, некогда переливавшиеся благородной матовостью, потускнели, хромированные кнопки покрылись слоем пыли.
– …и тут они с Колькой наткнулись на Сержа на улице, представляешь! Она ему очки протирала, и тут Серж с друзьями идёт навстречу! Умора!
Правый лифт был мёртв. Рядом остановилась левая кабина. Две хохочущие девушки побежали на улицу.
– Катюха говорит, что он покраснел весь, надулся, не знал, что сказать. Прикинь, такой прыщ его обошёл! Катька говорит, что он просто умер от ревности! Жалко, конечно, но что поделаешь.
В тот день мы с Поросёнком прогуливали «Политические процессы в современной России». Мы учились на кафедре политических наук. По замыслу преподавателей, из нас должны были получиться помощники депутатов и хоть один глава администрации президента.
День был тёплый, сентябрьский. Вокруг все было синее и золотое. Листья на тротуаре цветом и скукоженностью напоминали кукурузные хлопья. Воздух звенел, как прозрачный айсберг. Хотелось потереться щекой об уголок этого айсберга. Мы сидели у Поросёнка, раздумывая, чем бы заняться.
– Слушай, а где твоя духовушка? – осенило меня. – Из окна по банкам постреляем!
– Нет ещё с весны… Я что, тебе не рассказывал?! – удивился Поросёнок.
– Нет, а что случилось?
Поросёнок приосанился и неторопливо закурил.
– Просыпаюсь я как-то весной и решаю в университет не ходить…
Я усмехнулся, за полгода ничего не изменилось. Поросёнок продолжил:
– Оделся и пошёл к родителям завтракать…
Дело в том, что Поросёнок жил и теперь живёт в шестиэтажном дореволюционном доме. На каждом этаже по две квартиры. Квартира Поросёнка на пятом, а квартира напротив принадлежит его родителям. Раньше здесь были коммуналки; в той, где теперь обосновался Поросёнок, жила его бабушка, в той, что напротив, – дедушка, который тогда ещё дедушкой не был, и становиться им не планировал. Потом бабушка и дедушка поженились, семьи выросли, другие жильцы разъехались, и к моменту передачи жилья в частную собственность в квартирах остался только Поросёнок с родителями. У родительской квартиры окна выходят во двор, у Поросёнка – в переулок.
– …Отец уже ушёл, мать только собиралась. Она меня спрашивает: «Ты почему не в университете?» А я говорю: «Нам сегодня к третьей паре, а еда есть какая-нибудь?» – «Сырники на столе, сегодня осторожнее, по радио сказали, фашисты будут праздновать день рождения Гитлера»…
– Так это в тот день было?! – Я хорошо запомнил последнее двадцатое апреля…
