– Деточка, не надо, перестань, – ласково уговаривает Хайди. Достает из кухонного ящика бумажные полотенца и спешит сама вытереть ковер. – Не волнуйся, ничего страшного.
Наклоняюсь, чтобы поднять с пола стакан. Но стоит приблизиться к Уиллоу, вижу в ее взгляде такой страх, что понимаю – все, момент прошел, на дальнейшие откровения рассчитывать не приходится.
Снова ночуем в запертой спальне – Хайди, Зои, кошки и я. Встаю очень рано, даже солнце еще толком не взошло. Напоминаю Хайди, чтобы в мое отсутствие не нарушала заведенного правила. Они с Зои должны спать в одной комнате, закрыв дверь на задвижку.
Из дома выхожу в пять часов, таща чемодан и портфель. У подъезда ждет такси, на котором собираюсь ехать в аэропорт О’Хара. Девчонка и ребенок спят. Дверь в кабинет, естественно, заперта. Должно быть, тоже подперла ручку моим вертящимся креслом – на всякий случай. Вдруг мы проберемся в комнату, пока она спит?
Рассвет окрашивает небо в золотистый оттенок. В такси на полную громкость орет радио – передают какое-то ток-шоу. Сосновым освежителем воздуха в машине не пахнет, а прямо-таки воняет. Мчимся по шоссе 1-90. Кладу портфель на сиденье рядом с собой. Достаю блокнот и ручку, собираясь поработать по дороге. Даже когда нет пробок, дорога до аэропорта О’Хара занимает не меньше получаса. Судя по тому, что уже в начале пути движение затрудненное, пробки сегодня будут, и еще какие. Открываю портфель и тут вижу записку, нацарапанную на фиолетовом стикере. Понимаю, что это ответ на вчерашний вопрос. При одном взгляде на этот незнакомый почерк перехватывает дыхание.
Записка совсем короткая – всего одно слово.
«Да».
Луиза Флорес просит рассказать поподробнее про Мэттью и Айзека, моих сводных братьев, – кажется, так называется наше родство. Но слово «брат» звучит тепло, по-семейному, а одной семьей мы не были. Ни с Джозефом, ни с Мириам, ни с Айзеком. А Мэттью… Мэттью – совсем другое дело.
Сидя в скудно обставленной комнате, по другую сторону стола от Луизы Флорес, вспоминаю Мэттью. Ростом он пошел в отца, но волосы были другие – коричневые, как шоколадные пирожные, которые пекла мама. Глаза у Мэттью тоже коричневые – темно-карие. Должно быть, когда-то давно Мириам выглядела так же, пока не превратилась в серую мышь. Айзек же, наоборот, ничего не взял от матери и целиком и полностью пошел в Джозефа. Волосы у него были рыжие, причем везде – и на руках, и на ногах, и на лице.
– Поподробнее? О чем? – уточняю я.
– Какие у тебя с ними были отношения? Подвергалась ли ты сексуальным домогательствам с их стороны? Или этим занимался только Джозеф?., если, конечно, ты говоришь правду. А может, они тоже были жертвами? Как они относились к кататоническому ступору матери?
– К чему? – переспрашиваю я.
– Так называется то, про что ты рассказываешь.
Луиза Флорес объясняет, что, судя по моим описаниям, Мириам страдала болезнью, которая называется кататоническая шизофрения. «Если, конечно, не сочиняешь», – прибавляет Луиза Флорес. Эта женщина не слишком-то верит в мою правдивость. Представляю, как Мириам сидит в углу комнаты в плетеном кресле, уставившись прямо перед собой, и ничего не предпринимает, а в соседней комнате ее муж проводит время в свое удовольствие.
Моя спальня была смежной с комнатой Мэттью и Айзека. В первый год общая стена была единственным, что нас объединяло. Ели мы отдельно, за столом вместе не сидели. Когда проходили мимо друг друга в коридорах, опускали глаза или отводили взгляд. Мэттью и Айзек раньше жили в разных комнатах, но, когда Джозеф с Мириам привезли меня, братьям пришлось поселиться в одной. Может быть, это им не понравилось. Не знаю. В этом доме никто рта не раскрывал – боялись. Большую часть дня Мэттью и Айзек проводили в школе, а когда возвращались, сидели у себя – делали уроки или читали Библию. Джозеф запрещал Мэттью и Айзеку со мной разговаривать. Стоило мальчикам хотя бы мельком глянуть в мою сторону, сразу принимался читать нотации о вреде дурного влияния.
За все время, что жила в доме, Айзек ни капли не изменился. Даже наоборот, постепенно стал еще больше похож на отца. Всячески старался ему угодить. С крыши бы спрыгнул, если бы Джозеф велел. Но Мэттью был другим.
