– Врач сказала, что, когда девочка подрастет, будет стесняться этого пятна. А в младенчестве процедуру сделать легче, потому что сосуды меньше.
У меня пропадает дар речи. Даже не знаю, что ответить. Открываю рот и снова закрываю. Наконец меняю тему:
– Как Зои?
– Нормально, – отвечает Хайди.
Про пятно разговор больше не завожу. Принимаемся обсуждать погоду. Все-таки голос у жены совершенно измученный. Взвалила на себя слишком тяжелую ношу. Мне ее почти жаль. Почти.
Но тут вспоминаю, как мы с Хайди жили до рождения Зои и до того, как вынужденный аборт произвел на нее более тягостное впечатление, чем жена хотела показать. Перепрыгивая через две ступеньки, мы с ней каждый субботний вечер поднимались на крышу многоквартирного дома, где тогда жили, и любовались фейерверками на Нэви-Пиер, пирсе на берегу озера Мичиган. Вспоминаю, как сидели вместе на веранде на одном шезлонге и пили из одной бутылки пива. Смотрели на чикагские виды: центр Джона Хэнкока, Сирс-Тауэр – тогда ее еще не успели переименовать[10]. Тогда у нас была куча планов. Мечтали объехать весь мир, увидеть Великую Китайскую стену, Голубые пещеры на греческом острове Закинф, вместе принять участие в соревнованиях по троеборью. Однако после рождения ребенка обо всем этом пришлось забыть. А ведь с самого начала не хотел, чтобы мы с Хайди превратились в одну из тех семей, где у обоих супругов своя жизнь, и единственное, что их объединяет, – интересы детей.
Мечтал, чтобы мы с Хайди стали партнерами, командой. Но теперь мы больше напоминаем конкурентов. Спортсменов, сражающихся за противоборствующие команды. И все же невольно сочувствую Хайди – одна, без помощи, вынужденная возиться с этой девицей и ее ребенком. Впрочем, Хайди никто не заставлял, это была ее инициатива.
Никак не могу выкинуть из головы записку, которую Уиллоу подложила мне в портфель. Всего одно слово: «Да». Вчера, когда сел в самолет, достал ее снова. А потом еще раз, когда заселились в роскошный отель в самом центре Нью-Йорка. И когда вернулись и Кэссиди, Том и Генри разошлись по своим номерам, заглянул в нее опять. Кэссиди еще так кокетливо помахала рукой, желая спокойной ночи…
Сижу на свежем белоснежном постельном белье в своей величественно обставленной комнате. Перед окном высится кирпичная стена соседнего здания, расстояние до которой составляет меньше десяти футов. Снова вынимаю записку и держу на ладони. Обращаю внимание на каждую деталь. Где Уиллоу взяла этот фиолетовый стикер? Почему почерк такой неровный? Уиллоу нервничала? Спешила? Держала в другой руке ребенка? Или она всегда так неаккуратно пишет?
Интересно, когда Уиллоу подбросила записку в портфель? Вечером, как только мы легли спать? Ночью, потому что не могла заснуть из-за воспоминаний о людях, которые плохо с ней обращались? А может, рано утром? Услышала мой будильник, проснулась и, пока я принимал душ, подкралась к стоявшему возле двери портфелю. Трудно сказать.
С тех пор, как я обнаружил ее записку, прошел день. На сегодня встречи закончены. Том, Генри и Кэссиди ждут меня в баре отеля через двадцать минут. Думаю, сказать ли Хайди про записку. Хотя зачем? Узнав, что девчонку и правда обижали, – во всяком случае, если верить ее словам, – Хайди, чего доброго, настоит, чтобы мы оставили ее насовсем. Как котят. «Они будут жить у нас» – и весь разговор.
Вдруг раздается стук в дверь. Хайди реагирует молниеносно.
– Кто там у тебя? – резко спрашивает она.
Вру:
– Заказал ужин в номер.
Не говорить же, что перед намеченными посиделками в баре Кэссиди обещала зайти и прочесть мой меморандум о предложении, чтобы проверить, нет ли ошибок. Встаю с кровати и направляюсь к двери. По пути рассказываю Хайди, как весь вечер просидел над меморандумом, который, между прочим, собирался закончить еще в выходные. Пойти поужинать не успел, вот и заказал сэндвич с индейкой и чизкейк. Закончу работу, посмотрю матч, поем и лягу спать.
Открываю дверь. Я не ошибся – на пороге стоит Кэссиди. Губы накрашены такой яркой красной помадой, что не могу смотреть ни на что другое. Многозначительно подношу палец к губам, а потом громко – так, чтобы Хайди слышала, – спрашиваю:
– Принесли кетчуп, как я просил?
Кэссиди подавляет смешок. Испытывая немалые угрызения совести, благодарю «официанта» и захлопываю дверь. Когда Хайди говорит, что не будет больше меня задерживать, а то сэндвич остынет, испытываю облегчение.
– Люблю тебя, – произношу в трубку.
– Я тоже, – как обычно, отвечает Хайди.
Бросаю телефон на кровать. Наблюдаю, с каким уверенным видом Кэссиди расхаживает по моему номеру. Будто по своему собственному. Другая на ее месте застеснялась бы, застыла бы в дверях, ожидая, когда ее пригласят войти. Но только не Кэссиди.
