– Ваша честь, – сказал Толлмадж, – вынужден известить вас, что свидетельница настроена неприязненно. – И начал допрос: – Сколько раз вы были беременны?
– Четыре раза, – ответила она со смущенным вздохом.
– Четыре! От кого?
– От… мистера Джорджа Парди.
– В то время вы были мужем и женой?
– Он обещал жениться на мне, сэр, но я здесь нахожусь потому, что в полиции сказали, что ежели я не заговорю, меня посадят в тюрьму, и…
– Отвечайте только на вопросы! Каким образом вы родили ваших детей?
Корделия не ответила.
– Какие средства? Какие средства применялись при рождении?
– Я не родила ни одного ребенка.
– Вы заявили, что были беременны. Каким же образом ребенок появлялся на свет?
– При помощи… аборта. – Шелест кружев под дуновением легкого ветерка.
– Мы требуем, чтобы свидетельница сняла вуаль, – объявил Толлмадж.
– Я бы предпочла не снимать, – прошептала Корделия.
– Снимите вуаль, – приказал председатель суда.
– Прошу вас.
– Делайте, как велят, – подал голос член суда Меррит.
Медленно, взявшись за край обеими руками, Корделия приподняла вуаль, и даже с моего места было видно, как свидетельница дрожит. Галерка подалась вперед. Лицо у Корделии было молочно-белое, под глазами темные круги. Из груди у нее вырвался крик, и она закрыла лицо руками.
– Пожалуйста, объяснитесь.
Корделия покачнулась, голос сделался тоненький, она точно причитала над чьей-то могилой:
– Джордж велел мне сделать операцию, он не хотел скандала, и я послушалась. Все четыре раза. А теперь потому, что вы принудили меня явиться сюда, он сбежал и женился на другой, и я подала иск за то, что он бросил меня…
– Отвечайте на вопросы, пожалуйста, – перебил ее Толлмадж. – И кто же проводил операции?
– Поначалу миссис Костелло, первые три раза. А потом… Я не хочу говорить.
Она бросила на меня быстрый взгляд и тут же отвела глаза, будто сам мой вид причинил ей боль.
– Вы должны сказать суду, мисс Шекфорд, кто еще оперировал вас.
Она долго молчала, дрожа всем телом. Наконец произнесла шепотом:
– Мадам Де Босак. – Она снова посмотрела на меня, теперь задержав взгляд, полный раскаяния: – Мне очень жаль, мадам. На вас я не жаловалась. Это они мне наговорили, что посадят в тюрьму, если не приду в суд, а я не хотела…
– Мисс Шекфорд! – оборвал ее судья. – Отвечайте только на вопросы. Прежде вы бывали у Мадам Де Босак?
– Нет. Только у миссис Костелло.
– Почему в таком случае в последний раз ваш выбор пал на Мадам Де Босак?
– Потому что о ней рассказывали, что она настоящий профессионал, что она заботливая и ласковая.
– Опишите события того дня.
Корделия покачала головой, закрыла руками глаза и опустилась на скамью:
– Нет, нет, я не могу.
– Вы должны описать события, произошедшие двадцать второго января сего года, – повторил Толлмадж.
– Мадам отвела меня в кабинет. – Корделия вздохнула.
– А затем?
– Велела лечь на кушетку. Дала стакан вина. Когда я выпила, она велела закинуть ноги на спинки стульев.
Она глотала слезы, делала большие паузы между словами.
– Какие процедуры она над вами провела? – упорствовал Толлмадж. – Опишите, что она делала.
– Я бы предпочла не описывать, сэр.
– Вы должны сказать суду.
– Не могу. Нет. Умоляю вас. Нет.
– Мисс Шекфорд, вы под присягой.
– Мадам сказала… что посмотрит меня зондом. Мадам сказала, я храбрая девочка и мне минутку будет… больно.
Газеты на следующий день написали:
Я сразу хочу сказать, что газеты снова солгали. Подробности говорили о человеколюбии. Эти судьи, эти полицейские, эти репортеры – богомерзкие чистоплюи, маменькины сынки. Половина из них сожительствует с девицами из канкана.
Я это знаю от самих девиц, приходивших ко мне со своими недугами. И их великосветские любовницы приходили. И жены. Я знаю судейских дочерей, прокурорских сестер. Но эти столпы закона не хотят, чтобы вы слышали о гнусных подробностях их сексуальной двуличности, о тех гнусностях, что творили они сами. Судить следовало этих похотливых распутников, а не меня.
Публика слушала затаив дыхание. С виду приличные господа, заполнявшие судебный зал, на самом деле ничем не отличались от черни, сбегающейся посмотреть на пожар в чужом доме.
– Что мадам сделала? – переспросил Толлмадж.
– Она засунула руку.
– Куда?
– В мою… мое лоно. Было очень больно. Я закричала, а она сказала, что все уже позади. Но это оказалось не так. Она двинула рукой или инструментом в моем теле, будто зацепившись за что-то. Выскребая что-то. И стало еще больнее. Я вопила не своим голосом.
– Когда все закончилось и вы очнулись, что произошло?
– Она велела мне отдыхать. Сказала, что ей не будет покоя, пока моя обструкция не рассосется.
– А затем?
