Он кивнул. И все-таки, казалось, мои слова принесли ему боль.
– Не будете следовать инструкции, толку от таблеток будет как от куска мела. Но при правильном применении в большинстве случаев помогает.
– А если не поможет?
– Если не поможет, тогда добро пожаловать ко мне для дальнейшего лечения.
– А стоимость какая?
– Таблетки – пять долларов. Порошки от задержки – десять. Спринцовки для приема лекарств – семь долларов. Процедура, да еще с госпитализацией, – значительно дороже.
– Могу ли я купить по штуке всего, что у вас есть?
– Разумеется. Одну минуту.
Я ушла в заднюю комнату и принесла две склянки: одну с порошком, одну с таблетками. И еще спринцовку.
– Сперва пусть попробует морскую губку, пропитанную медом. После акта губку следует удалить, растворить пакетик порошка в чашке уксусной эссенции, наполнить этой смесью спринцовку и немедленно ввести в себя. В случае задержки следует принимать таблетки согласно инструкции.
Мужчина, весь багровый, морщился и отводил глаза.
Разговор был таким банальным, что сразу забылся.
Следующим вечером незадолго до ужина Датч переоделась и спустилась в гостиную, где Аннабелль все приготовила для концерта. Дочь полдня провела с сестрой, они попеременно играли на рояле. Выяснилось, что Датч отменная пианистка. Сейчас Аннабелль носилась по комнате, расставляла стулья перед роялем, раздавала программки собственного изготовления – нарисованные цветными карандашами. Публика состояла из меня, Чарли, Греты, ее сына Вилли. Присутствовали также Мэгги, ее жених полисмен Корриган и наш кучер Джон Хатчет, который категорически отказался сесть, несмотря на уговоры Аннабелль. На почетном месте сидела моя сестра.
– Займите свои места, леди и джентльмены, – торжественно произнесла Аннабелль.
– Я не джентльмен! – крикнул Вилли.
– Ага, ты клоп-вонючка! – отрезала Аннабелль. – Но все равно садись.
Он показал ей язык, Грета сердито зашептала ему, но, когда сели, склонилась к сыну и так бережно провела рукой по его волосам, будто это была главная драгоценность в ее жизни. В глазах Греты, устремленных на сына, было столько любви, а он так ласково сжимал ей руку, что я сама залюбовалась. Со вчерашнего дня Грета словно потускнела. Отек от ушиба захватил часть скулы, и Грета постаралась прикрыть его волосами, зачесав их набок. Я не дала ей ни цента и давать не собиралась. Деньги все равно уйдут этому пропойце Шпрунту. Ну уж нет.
Аннабелль сделала книксен и объявила:
– Прелюдия номер 15, опус 28 ре бемоль мажор, сочинение мистера Фредерика Шопена.
Она села за рояль, ее ножки в кожаных туфельках едва доставали до пола. Дочери было десять лет, и она уже обожала наряды, а про последние модные фасоны знала даже больше меня. Но, садясь за инструмент, она забывала про все, полностью захваченная музыкой. Белль закрывала глаза, ее маленькая фигура подавалась к роялю, мелодия будто втягивала ее в себя. Музыка была бурная, сквозь низкие ноты прорывались резкие высокие звуки.
– Она замечательно играет, – прошептала Датч.
Аннабелль лихо закончила и поклонилась. Мы зааплодировали, полисмен Корриган даже засвистел. Шум был такой, что я с опаской глянула на сестру, не шокирована ли она. Датч аплодировала как и полагается: ладони сильно ударяют друг о дружку и на краткий миг замирают – точно в молитве. Она неодобрительно покосилась на Чарли, который вовсю и топал, и барабанил по стоящему впереди стулу. Датч явно полагала, что и в собственной гостиной следует вести себя как в концертной зале, а аплодировать джентльмену следует в белых перчатках, дабы не производить неподобающего шума.
– Ура! – закричал Вилли. – Ура! Все закончилось!
Аннабелль снова показала ему язык. Я еще раз оглянулась на Датч, она состроила гримасу, словно ее неприятно поразили дурные манеры моих домачадцев.
– Виллибальд, немедленно прекрати, – велела Грета. – Иначе мистер Шпрунт поговорит с тобой.
– Шпрунт – мерзкий врунт! – пропел Вилли, и Аннабелль расхохоталась.
– У нас еще маленький сюрприз! – объявила дочь и театрально взмахнула руками. – Мы с миссис Лиллиан споем песню
Датч и Аннабелль улыбнулись друг другу, как старые заговорщицы.
Я только сейчас осознала, насколько они похожи. Две ирландские красавицы. На сердце потеплело. Именно о такой семейной сцене я мечтала в те далекие дни, когда заглядывала в окна на Вашингтон-сквер.
– О-ля-ля, французская музыка! – воскликнула я.
– Нет, стихи французские, но положены на немецкую музыку, – сказала Датч. – Я слышала ее в детстве. И сегодня Аннабелль разучила ее.
Они вдвоем сели к роялю и, аккомпанируя себе, запели меланхоличную песенку. Хотя французские слова были для меня что китайская грамота, чистые звонкие голоса отзывались в душе.
Они пели, а мы слушали, пока муж, в котором утонченности не было и на цент, не заорал:
– Пойте по-английски, чтоб простому парню разобрать.
