– Одну минутку! – неожиданно воскликнул Шамон. – Зажгите еще! Я хочу взглянуть… – Голос его дрожал. – Не может быть, – бормотал он, пока Прегель чиркал спичкой. Огонь. Тяжелое дыхание Шамона. Наконец он сухо произнес: – Господа, я, кажется, впервые за сегодняшнюю ночь пригодился вам. Помните, я рассказывал, что у Одетты были две подруги: Клодин Мартель и Джина Прево, которая хотела поступить на сцену, но родители ей запретили. Я не могу этому поверить, однако сходство поразительное. Я почти готов поклясться, что эта «Эстелла» и есть Джина Прево! Боже мой! Поет в Мулен-Руж. Она должна быть…
Снова мы очутились в темноте. После небольшой паузы мягко заговорил Прегель.
– Этот мсье совершенно прав. Я спрашивал консьержку. Мадемуазель Эстелла, которую считают американкой, на самом деле француженка, и ее фамилия Прево. – Он вздохнул, – Очередной обман провалился, Я вам нужен еще, мсье Бенколин?
– Нет, – ответил Бенколин, – Я думаю, господа, мы достаточно погуляли. Вам лучше отправиться по домам. Я хочу подумать.
Он повернулся и медленно направился к Елисейским полям, сунув руки в карманы. Я долго еще видел его высокую фигуру с опущенной головой.
Часы на Доме инвалидов пробили три раза.
На следующее утро над Парижем нависли, серые тучи. Был один из тех осенних дней, когда жалобно воет ветер, когда солнце с трудом пробивается сквозь свинцовые тучи. Дома кажутся старыми и заброшенными, а каждый пролет Эйфелевой башни затянут туманом.
В десять часов я завтракал у себя дома. Мне было не по себе. Я все время вспоминал Этьена Галана и его белую кошку…
Бенколин позвонил мне довольно рано, и мы договорились встретиться у Дома инвалидов. Там много мест для встреч, но я точно знал, где смогу найти его. У него была привычка прогуливаться у часовни, расположенной напротив памятника Бонапарту. Я не знаю, чем очаровало его это место, обычно его не интересовали даже самые выдающиеся церкви, но здесь он мог торчать часами.
По дороге к месту встречи я думал о Галане. Мысль об этом человеке преследовала меня. У меня еще не было удобного момента подробнее расспросить о нем Бенколина, но все же это имя казалось мне смутно знакомым. Кафедра английской литературы в Оксфорде – это да. А его книга о романистах викторианской эпохи, которая несколько лет назад получила гонкуровскую премию! Ни один француз, кроме, пожалуй, Моруа, не смог так понять англо-саксонский ум. Насколько я помню эту книгу, она не отличалась, как это обычно бывает у галльских писателей, чрезмерной саркастичностью. Охота, гольф, цилиндры, гостиные, эль и устрицы, зонтики – все это выглядело очаровательным в книге Галана. В главах же, посвященных Диккенсу, он ухватил самую суть. Он ухватил весь ужас, всю болезненность восприятия мира, которые были так характерны для Диккенса и которые являлись душой его великолепных романов. И вдруг передо мной вставала фигура Галана, каким я видел его вчера. Негодяй и подонок с белой кошкой на руках…
Мокрый ветер охватил меня, когда я приближался к Дому инвалидов. Я прошел железные ворота и направился к темному зданию. Мои шаги отдавались вокруг гулким эхом. Несколько человек шли к монастырю, где демонстрировалось старинное оружие. Тень императора витала над всем этим местом. У двери часовни я замедлил шаг. Внутри было мрачно, лишь несколько свечей горело вдоль стен. Играл орган. Торжественная мелодия в честь погибших в битвах…
Бенколин был там: Он сразу же подошел ко мне. Одежда его выглядела небрежно: на нем были старое твидовое пальто и отвратительная шляпа. Мы медленно вышли из часовни. Наконец он с раздражением произнес:
– Смерть! Здесь даже воздух пропитан ею. Никогда еще не занимался делом, в котором все было бы пронизано смертью. Я видел ужасные вещи, да. Видел черный страх. Но этот мрачный ужас хуже всего. И он совершенно бессмыслен. Обычно такие девушки не имеют врагов, только, может, во сне. Они сентиментальны, умны, но не очень красивы. И они умерли. Поэтому я считаю, что здесь есть – нечто гораздо более ужасное, худшее, чем в любом другом случае… – Он помолчал. – Джефф, алиби Галана проверено со всех сторон.
– Ты уверен?
– Абсолютно. Все так, как он сказал. Мой лучший агент, Франсуа Дилсар – ты помнишь дело Салиньи? – проверил все досконально. Швейцар из Мулен-Руж подтвердил, что Галан сел в лимузин ровно в половине двенадцатого. Он вспомнил его, потому что Галан сперва посмотрел на свои часы, а потом уже на часы в магазине напротив. Швейцар машинально проследил за его взглядом.
– Это не кажется подозрительным?
– Нет. Если бы он пытался создать себе алиби, он обязательно обратил бы внимание швейцара на время, едва ли он стал бы полагаться на случай.
– Он достаточно проницателен, – заметил я.
