Когда разрушилось и погибло целое мироздание, утруждать себя собиранием и классификацией обломков — частное дело индивида, не влияющее на ход истории. Старая литература — такой обломок. Это в порядке вещей: что-то родилось, расцвело, отцвело и умерло; по этому поводу можно, конечно, сказать «увы», а можно сказать — «возрадуемся», но никак нельзя делать удивленную и трагическую мину, вопрошая «Где же?» и «Доколе…?». Пилюля, конечно, горька, и еще не известно, от какой она болезни, но лучше все же проглотить эту дрянь самому, чем дожидаться, пока жизнь силой вобьет ее тебе в глотку.
Если у нас когда-нибудь появится талантливый автор, он появится в среде беллетристов, а не так называемых писателей, он будет ремесленником, а не боговдохновленным пророком. Лишенный возможности стать в позу учителя, он никого не ослепит фальшивым мессианским пафосом. Не испепеляемый жаждой навязывать правду, он не унизится до чудовищной лжи. Не сея свет, он не посеет тьмы. Он будет автором новых форм, он поднимет чтиво до уровня искусства, не пытаясь превратить чтиво в литературу. Разумеется, он будет писать только «из денег», но его работа будет игрой, а не производством. Зная, что он играет, никто не почувствует себя обманутым, — ведь несбыточных надежд нет там, где нет надежд вообще. И… что еще? Он будет жить долго и счастливо, не получив ни одной премии, и умрет в «самом простом домике на берегу моря», окруженный друзьями, собаками, лихими красавицами и старыми книгами, о которых даже не подозревают его собственные читатели. В словарях и на скрижалях его имени не останется.
Опубликовано в газете: «Апраксин Блюз», 1997, № 7
