Я, на это молча, утвердительно покачал головой:
«Да, я русский и этого я не хочу, ведь тогда мне придется драться с оружием в руках против такого вторжения, даже если оно будет санкционировано государством».
Так я сказал, и он меня понял. Также, говоря о будущем своей страны, я неоднократно говорил ученому о том, что в России было много крови уже в ее истории, и мы все не хотим крови. От крови все устали, поэтому, нам необходим мир, и мы желали бы найти общий язык с властями, но власть не идет на контакт с нами. Уже сейчас, по прошествии нескольких лет с того интервью, я теперь понимаю почему власть тогда не шла с нами на контакт. В 2016 году еще не вызрела даже предреволюционная ситуация в стране, конфликт между низами и верхами еще не входил в свою острую фазу, как это мы видим уже по 2018 году, а русские национальные организации даже не пытались выбраться из своей правозащитной деятельности и стать серьезной политической силой, разрабатывающей свое видение «будущего России», свои экономические программы, и свои органы управления страной на случай краха Кремлевского режима. Движение тонуло в утопиях и боялось таких слов и фраз, как «теневое правительство», «русский парламент», «идеология», «экономика», «финансовые фонды» и «интересы Отечественного производителя».
