– Среди воспитателей была одна пожилая учительница. Это я тогда, в свои неполные 22, воспринимал ее пожилой. Сейчас-то я понимаю, что ей было лет 40-45… Простите, это не к вам! Вы-то выглядите не старше 30-ти! К тому же общественное сознание в те годы было другое: 40 лет – это уже считалось возрастом. И люди чувствовали и держали себя соответственно. Так вот, та руководительница отряда старших детей держалась очень солидно, и на педсоветах ее высказывания были авторитетными. Она и сказала после смотра художественной самодеятельности: «Вам за выступление – первое место. Но смотр – мероприятие для детей. Потому вашему отряду не будет никакого места». Кстати, не помню ни имени, ни отчества, ни фамилии этой
– А кто-то недавно обещал мне при нашей встрече спеть, – сказала Ника лукаво.
– Что, прямо сейчас?
– Да. И, желательно, со сцены, в микрофон.
– Вы серьезно?
– Разве мой верный рыцарь не может выполнить маленькой просьбы своей Беатриче?
– Дульсинеи.
– Нет, мне больше хочется быть для вас
– Беатриче, в самом деле, покруче Дульсинеи. Как и Данте – Сервантеса.
– Так, Беатриче ждет песни во всеуслышанье и под музыку.
Во время их
Пулатов пристально посмотрел в сторону буфета в дальнем углу зала. И когда ему показалось, что сын обратил на это внимание, призывно махнул ему рукой. Тот подошел. Глаза его стали заметно масляно-осоловевшими.
– Моя дама изъявила желание, чтобы я спел для нее с эстрады. Ты можешь об этом сказать руководителю ансамбля и устроить мое выступление? – спросил отец. – Если надо, я заплачу.
– О чем вы говорите! – ответил сын, и его голос был теперь не таким твердым, как прежде, но с петушиными оттенками. – Как я скажу ему, так и будет! Платить – не надо! Но если я скажу – вам заплатят!
И отправился к эстраде не очень твердой походкой.
– Беатриче готова пожалеть о своем капризе, – она протянула к нему обе руки.
– Всё нормально! – приподнялся он со своего места, приняв ее руки в свои. Поцеловал одну, другую и направился к возвышающейся сцене.
Тихонько познакомил музыкантов с мелодией. Вступление, которое он пропел Нике неделю назад, при расставании возле Дамаса, прошло при попытках гитариста, пианистки и ударника войти в музыку песни. Но уже второй куплет Фархад пел в инструментальном сопровождении:
По окончании его выступления зал не очень шумно, не очень дружно, но зааплодировал. Фархад слегка кивнул головой и сказал в микрофон:
– Песня исполнялась и посвящается моей Прекрасной Даме.
И под дополнительные аплодисменты направился к своему столику.
Спустя некоторое время к ним опять подошел Фуркат:
– Вы, дада, оказывается, классно поете! Музыканты спрашивают: откуда они? Я говорю: с Москвы! И наш солист просит, если можно, чтобы вы написали ему слова вашей песни.
– Прямо сейчас, что ли? – спросил отец и посмотрел на Нику.
– Принесите бумагу и ручку, и мы напишем, – сказала она, опять-таки правильно поняв взгляд своего рыцаря.
– И еще одна просьба, – продолжила она. – Как можете видеть, мы совсем не притрагивались ни к еде, ни к напиткам. Попросите, пожалуйста, нашего официанта – ведь вы здесь, сразу видно, влиятельное лицо! – уложить наш стол в два пакета. И ваш отец довезет дары вашего ресторана вашему брату и сестре, а я – своему сыну. Кстати, уже за всё заплачено…
– Шесть секунд! Всё будет сделано по вип-разряду! – ответил Фуркат, весьма польщенный комплиментом в свой адрес от этой сногсшибательной женщины.
– Я, признаться, сейчас почувствовала, что голодна, – улыбнулась Ника, когда Пулатов-младший удалился. – Но утолять эту физиологическую потребность здесь никак не стоит: всё остыло, но главное – не хочу, чтобы в нашем с вами вечере было что-то еще, кроме общения нашей памяти, наших сердец и душ.
Официант, молодой человек, русский, светловолосый и голубоглазый, аккуратно расфасовал всё по пластмассовым контейнерам, потом сложил их в два пакета и проводил с ними до машины эту пару взрослых людей, внушительно солидных, поразительно красивых и совершенно необычных.
Телефонная связь их свела снова.
