Я, затаив дыхание, слушала, только чтобы все мгновенно забыть, а после смерти У. Д. неожиданно заинтересоваться.
«Она работала с пространством, электроникой, дронами» — продолжал он. «Как я люблю дроны! Знаешь, что это такое?»
«Нет, я не знаю, что это, дорогой У. Д., до сих пор. Ты там слышишь меня?»
«Ну я и дал ей восемь тысяч, тогда я еще был богат.»
«Может быть, звуковые скульптуры Мариан Амахер соединят нынешний и нездешний миры?»
«Она взяла деньги и куда-то пропала. Надеюсь, они ей помогли.»
Я пошла на концерт. В зале было темно: по потолку шарились светлячки; как прожекторы со смотровой вышки, метались лучи; беглецами шарахались пятна. Усиленный колонками звук был такой запредельный, что голова начинала зудеть и казалось, что из нее извергается скрежет и треск.
— Сигналы из космоса, голоса из прошлого, музыка будущего, предсмертные крики, гроза. Шумы, шорохи, бесовский шабаш.
…
С разметанными волосами Амахер носилась по залу, управляя процессом.
«Она озабочена не столько тем, что испытывает слушатель во время прослушивания ее шумового шедевра, сколько своеобразным послевкусием, которое она сознательно выстраивает и создает. Для нее важно то, что остается в воздухе после того, как обесточен звуковой пульт, после того, как отзвучало произведение, после того, как погасли огни.
Экспериментируя не только с акустикой архитектуры и музыкальными инсталляциями, но и человеческой психологией, она пытается найти способы, которыми люди могут быть транспортированы, при помощи ее звука, в иное пространство» — делится впечатлениями искусствовед.
Но что же объединяет Леви-Монтальчини и Амахер, чье имя залинковано на сайте ростовского журналиста и меломана Игоря В.
Так же завешивала окна и будущая нобелиатка Леви-Монтальчини во время войны.
Еврейка, она пряталась от нацистов, но не оставляла науку.
Я не знаю, как ответить на этот вопрос.
Когда-то мозг мой полнился грибницей многозначительных нитей, а теперь там — одновременно
Восстанавливая ассоциативную связь («Амахер — Леви-Монтальчини — Примо Леви — Чезаре Павезе»), вынесенную в название утерявшего фрагменты файла (что я тогда, несколько лет назад, имела в виду; что же хотела сказать?), вспоминаю лишь очевидное: Амахер дали награду за ее названные в честь Леви-Монтальчини музыкальные вариации — и одному Богу известно, почему она их так назвала.
Вот на всякий случай кусочек грибницы, заплесневелый параграф с полустертого, с пропавшими сегментами, диска:
«…в Италии только что назначили сенатором девяностодвухлетнюю Монтальчини, а ведь ее фамилия происходит от живописного Монтальчино, местечка, где мы только что побывали и которое вдохновило тебя на рассказ».
…Скрепим стройной логикой и собственной вовлеченностью эти три текста.
Эти трехлинейные уравнения с тремя знаменитостями и множеством не вошедших в историю неизвестных.
Встреча мнительного студента Т. с режиссером, балансирующим на грани факта и фикции, который, не подозревая об этом, изменил его жизнь… Моя встреча с поэтом и анархистом, прославившемся больше написанной про него песней, чем своими стихами… Встреча впоследствии задохнувшегося сигарным дымом У. Д. с нищей, ниспровергающей традиции Мариан Амахер, при чьем имени у меломанов ускоряется биенье сердец…
Вот как все объединилось, как все смешалось в густую гурьевскую кашу.
Миндаль, ягоды и изюм.
Почему и зачем?
Аркадию Драгомощенко
Слово «иностранец» особенно сладко звучит в рассказе Набокова «Катастрофа», в котором некая дама с разметавшимися по подушке рыжими волосами бросает смешного блондина-приказчика с хвостиком волос на затылке из-за заезжего нищего иностранца…
С одной стороны, конечно, иностранца шпыняют — например, про одну мою знакомую в Лос-Анжелесе говорили: «она „красная“, из СССР, смотри, как бы не украла чего». С другой стороны, в глазах оговаривающих ее женщин, которые запросто могли стать героинями лесбийского ситкома
Если есть заграничный сексуальный акцент, то можно быть нищим.
В иностранности важна чужеродность, инакость, даже инакомыслие, а вовсе не паспорт.
Вот почему суши в Москве стали хитом.
