Лао, как обычно, подкрался незамеченным. Похоже, его это развлекало… хотя сложно сказать, что его не развлекало.
На ночлег мы сегодня остановились на широкой террасе прямо над угольно-черной долиной. Небо уже потемнело; у нас над головами мерцали звезды, голубоватые и розоватые, и неспешно струились потоки сияющей космической пыли; дальний же, северный край полыхал от вспышек молний. Там бушевала гроза, но Ригуми сказал, что беспокоиться не о чем: так близко к побережью губительные тучи не подходили.
На юге высились горы – зубчатая гребенка вершин, почти отвесные склоны. Там, за последним рубежом, плескался океан, и ветер доносил сквозь ночную тьму слабый запах соли и свежести.
– Все в порядке, – вздохнула я и уткнулась лицом в колени. Лао сел рядом и положил руку на плечо – невесомое прикосновение, от которого разом стало очень спокойно. – Как думаешь, Ран странный?
Лао фыркнул:
– Если ты назовешь мне кого-нибудь не странного, я отвечу. А пока даже не знаю, что сказать.
Я скосила взгляд туда, где террасой ниже горел костер. Звуки лагеря доносились приглушенно – особенность черной долины внизу, которая поглощала всякий шум и свет.
В голову пришла неожиданная мысль.
– А Ран случайно не сын мастера Ригуми?
От Лао внезапно нахлынула волна печали, приглушенной и изысканной. Я попыталась считать образы и не смогла, словно в руках у меня распадалось холодным пеплом письмо с каким-то болезненным секретом, брошенное в камин; отдельные слова еще можно различить, но смысл покрыт мраком.
– Нет, Трикси. Сын Ригуми Шаа был убит тридцать лет назад. Вместе с той, что произвела дитя на свет.
Меня аж подбросило.
– Ничего себе! – откликнулась я горячо, но быстро спохватилась и понизила голос, машинально оборачивая нас непроницаемым эмпатическим куполом. – А как это случилось?
– Не знаю, – мягко улыбнулся Лао и снова погладил меня по голове. – Слышал только, что Ригуми Шаа тогда удалился из Лагона и жил где-то в горах близ побережья. Наверняка свободные искали его…
– И нашли, – мрачно закончила я. – А куда вообще деваются маги после Лагона? Понятно, что здесь учатся и двадцать, и тридцать, и сорок лет. Но только у Ригуми Шаа – больше семисот учеников.
– У него одна из самых больших мастерских, – ответил Лао задумчиво. – У Таппы, например, и ста не наберется. Каждый год из Лагона уходит несколько десятков человек, приходит больше. Кто-то погибает. Те, кто считает свое обучение оконченным, отправляются изучать мир. Затем каждый живет как знает. Говорят, что многих учеников отсылают к людям – тайно, разумеется. Но мне это неинтересно.
В его мыслях промелькнул знакомый образ – политика, и тут же повеяло искренней неприязнью.
Что ж, видимо, я все-таки нашла то, что не развлекает Лао.
Сомнительное достижение, конечно.
– А как ты думаешь… – начала было я и тут же забыла, что хотела сказать, потому что Лао меня обнял, пристроив голову на плече.
– Тсс, – произнес он тихо и засмеялся. – Тейт смотрит на тебя и на меня. Как ты думаешь, Трикси, как долго он выдержит и когда поднимется к нам?
– Как только придумает подходящий предлог, – вздохнула я. Тоже хотелось улыбаться, почему-то в груди появилось очень приятное ощущение, не то тепло, не то щекотка. – То есть почти сразу.
Разумеется, я оказалась права.
За что еще следовало поставить Ригуми памятник при жизни, так это за то, что он не поднимал нас рано утром, а позволял выспаться. Впрочем, рыжий все равно подскакивал ни свет ни заря, выдергивал из постели Лао с Айкой, и вся троица бодро учесывала выше по скале, тренироваться. Сквозь защитные барьеры они просачивались, как дурно воспитанные призраки. Итасэ, на чьих хрупких и нервных плечах лежали заботы об обустройстве лагеря, скрежетал зубами, но поделать ничего не мог.
Вторым, как ни странно, поднимался Маронг, прятался в каком-нибудь уединенном местечке, за деревом или за камнем, и там подолгу сидел в странной позе, уставившись в одну точку и напряженно сопя. Это у него называлось медитацией. Возвращался он к завтраку, взмокший и страшно довольный. Вообще, вдали от Лагона Маронг немного ожил и, хотя по-прежнему скупо отвечал на вопросы и сам первым не заговаривал, стал иногда улыбаться. Ригуми чередовал вечера, занимаясь по очереди то со мной, то с ним. Я никогда не лезла подглядывать, пусть и сгорала от любопытства.
Затем просыпался Итасэ, вершил в одиночестве гигиенические процедуры и шел готовить завтрак, транслируя на весь лагерь убийственное недовольство. Дивный мысленный фон гарантированно будил нас Лиорой, а пока мы умывались или сушили волосы, наконец поднимался Кагечи Ро – глубоко несчастный и хронически сонный до полудня…
Точнее сказать, так продолжалось одиннадцать дней, потому что на двенадцатый Ригуми Шаа безжалостно растолкал нас до рассвета и заставил совершить марш-бросок, которому позавидовала бы и Аринга. Мы бежали, и бежала прозрачная дорожка у нас под ногами – долго, в напряженном темпе. Небо, поначалу чернильно-черное, начало сереть и синеть. Силуэт гор приближался, становясь графически четким на фоне востока.
