— Что ты такое говоришь, Тимофеич? — возмутилась бабушка. — Душа-то бессмертна, но она никуда не переселяется. Господь забирает ее и определяет ей место. Какая в рай попадет, а какая в ад.
— Это в нашей, православной вере, мама. А я так думаю, что она никуда не попадает, потому что ее просто нет.
— Господь с тобой! Грех это, — бабушка перекрестилась и испуганно оглянулась на свою комнату, где висели ее иконы. Потом зашептала:
— Как же без души? Без души — это пень тогда будет, а не человек. Господь дает нам душу. Господь и отнимает. Ты же библию читаешь, и церковные книги я у тебя видела.
— Да веруйте вы себе на здоровье, мама, — сказал отец. — Я уважаю всякую Веру, и никого не хочу разубеждать. А библию я читаю, потому что хочу понять, где вымысел, а где правда. Чем, например, отличаются мусульмане от христиан.
— А тем и отличаются, что басурманы они, нехристи.
— Вот видишь, а они говорят, что мы неверные.
— Это пусть говорят, Бог их за это и покарает.
— Так уж и «покарает». А за что карать-то? Ты веришь в Бога и Христа, мусульмане верят в Аллаха и Мохаммеда, что для них то же самое, а Бог-то един.
— Один, один, батюшка. Истинно один. Спасибо за чай.
Решив не гневить Господа греховным разговором, бабушка встала, перекрестилась и пошла к себе в комнату.
— Ну, ты, Юр, связался, — недовольно сказала мать. — Что, поговорить больше не о чем?
— Извини, — смутился отец. — Как-то так получилось… Вот, думаю сам веру принять. Только не знаю, какая лучше, православная или мусульманская. А может буддизм? Но тогда в переселение душ придется поверить. Правда, после этого меня из партии выгонят, — пошутил отец.
— Буровишь ты, Юр, черте что, — возмутилась мать. — За столом сидишь. Ты лучше бы с Вовкой куда к врачам сходил. То летает куда-то, то чертовщину какую-то видит.
— Да не беспокойся ты, мать. Все у него нормально. Просто он немного не похож на других. У него более чувствительная нервная система. Поэтому и сны у него необычные. Его память запечатлевает любую, даже самую незначительную информацию помимо его воли, а потом она проявляется, во сне, например. Вот и весь фокус. Вот он говорит, что не знал таких слов, как «камлать», «чум», но ведь они как-то к нему в память попали.
— А как же одежда? А слова, которыми я духов вызывал? — неуверенно сказал я.
— Да все то же самое. И одежду ты мог видеть. Может быть, в музее.
— В музее шаманов нет.
— Ну, мало где? Я же говорю, что эта информация может откладываться в памяти непроизвольно. И радио, и подслушанные невольно разговоры… Не хочешь же ты сказать, что ты действительно был когда-то шаманом? — Отец потрепал меня по волосам, — Отдыхать надо больше. И меньше забивать голову всякой ерундой.
Отец и Леха. Пустырь. Метатель молота Алексеев. Ванька Коза. Рассказ о Ваське Графе. Леху увозит «черный ворон».
Лexy забрали. Он не ночевал дома, и его не было в общежитии. Бабушка Маруся сходила к хорикам, где жил какой-то Лехин знакомый, пришла в слезах, бухнулась к отцу в ноги и, тонко причитая, стала просить вызволить паразита Лешку из милиции. Отец недовольно хмурился, отчитывал мать, которая заступалась за брата, выговаривал бабушке, но куда-то ходил, перед кем-то хлопотал, и через неделю Лёха пришел домой.
На Леху жалко было смотреть. Блатной налет с него слетел как шелуха, будто его и не было. Леха осунулся, белесые ресницы растерянно хлопали, и было видно, что он напуган.
Леха появился утром, когда отец уже был на работе, и как шмыгнул в бабушкину комнату, так и просидел там до вечера.
Бабушка порхала из кухни в комнату, из комнаты на кухню, совала Лехе картошку с огурцом и все охала и сокрушалась, что он похудел.
Придя с работы, отец спросил коротко:
— Пришел?
— Дома, целый день сидит, не евши, в рот ничего не взял, — заскулила бабушка Маруся.
— Пусть зайдет в зал, — приказал отец.
— Леня, дитенок, иди, Юрий Тимофеевич зовет, — с нарочитой строгостью позвала бабушка и просительно к отцу:
— Ты ж его, сироту, не бей.
— Дура вы, мамаша, — возмутился отец. — Вам бы не заступаться, а просить меня, чтоб три шкуры с него, подлеца, спустил за его дела, а вы…
Отец не договорил и, махнув рукой, ушел в зал. Из своего убежища вышел Лexa. Он не знал, куда деть руки, то засовывал их в карманы, то вытаскивал, и они щупали и мяли рубаху, а глаза его бегали загнанными зверьками.
— Ой, дитенок, сиротинушка моя горемычная, головушка горькая, — вполголоса запричитала бабушка, поглядывая на дверь в зал.
— Леонид, — послышался голос отца.
Леха втянул голову в плечи и шагнул в комнату с видом обреченного на смерть. Я было сунулся за ним следом, но отец выставил меня за дверь, и я сидел, прислушиваясь к тому, что происходило в зале. Бабушка мягко, как кошка, ходила по кухне, промокала глаза концом головного платка и тоже прислушивалась.
До нас доносился сердитый голос отца, но слов было не разобрать. Только отчетливо выговаривал рыдающий голос Лехи: «Отец, гад буду, если…» Наконец, дверь распахнулась, и вышел Леха с красными мокрыми глазами и жалким оскалом зубов с огненным сиянием золотой коронки.
