– Брешешь, Матвей, брешешь, и я тебя возьму за петельки, если ты и дальше будешь так брехать. Какая тут тебе семья? Тут тебе коммуна, настоящая коммуна, ты смотри: от каждого по способности и каждому по потребности. Вот тебе нужен рабфак, – на тебе рабфак, нужен тебе табак, – на тебе табак, нужен театр, – на тебе театр…
– Заехал, – говорит Матвей.
– Я вже бачу, что из тебя ничего путного не выйдет, будешь ты паршивый интеллигент, агроном, тай годи. Если бы все люди жили так, как у нас в колонии, чего тебе еще нужно. Вот это и есть социализм.
– Что же, посмотрим, – говорит серьезно Матвей, – ты прав или я. И не буду я никаким интеллигентом, агрономом тоже не буду…
– А как же ты?
– А так же.
Белухин вдохновенно задирает кулак к потолку:
– Для социализма нужно еще много. Тебя тут Антон Семенович отогрел, перышки тебе высушил, а ты уже и зачирикал: ах, как хорошо, социализм, социализм…
Белухин очень смешно и зло показывает, как Семен трепыхает крылышками, подскакивает и чирикает. Семен первый закатывается хохотом и стучит кулаком по столу:
– Правильно, ты не агроном, ты – актер.
– Ну, какой же я актер? Меня даже из шестого «А» сводного выгнали. Нет. А я пойду в Красную армию.
Все вдруг пораженно притихли.
– Тю, – говорит Семен, – а какого ж ты, извините, полез на рабфак?
– А это я вроде разведки. Что там за народ? Да и подучусь. А я пойду в военную школу. Надо еще воевать, воевать, воевать. Я пойду воевать. Ух, и воевать же буду. Ты не смотри, что я добрый. Я, брат, тебе…
Матвей размахивается как будто шашкой, и мы слышим шум стали и упавшей вражеской головы.
– Правда, Антон Семенович? – спрашивает меня Белухин.
Я улыбаюсь Белухину и говорю:
– Разве правда одна на свете? Агроном – тоже правда.
Из угла кабинета смотрит на нас злым глазом Вершнев. Известный давно специалист по правдам Семен обращается к нему с вопросом:
– А чего ты молчишь, Колька?
– Я теперь уже медик. Значит, буду лечить и агрономов, и военных, а правда не в том, – правда только одна, а не то, что много.
– Смотри ты, – говорит Семен, – только одна? Ты уже добрался до нее?
Николай строго поднимается с дивана, подходит к столу и как будто даже со слезами говорит:
– Правда одна: люди.
– Сказал! – смеется Карабанов, – а ты что… ты уже и у кошек правду шукав?
– Н-н-нет, не в том дело… а в том, что люди должны быть хорошие, иначе к-к ч-черту в-всякая правда. Если, понимаешь, сволочь, так и в социализме будет мешать. Я это сегодня понял.
Я внимательно посмотрел на Николая:
– Почему сегодня?
– Сегодня люди, к-к-как в зеркале. А я не знаю: то все была работа и каждый день такой… рабочий, и все такое. А сегодня к-к-как-то видно. Горький правду написал, я раньше не понимал, то есть и понимал, а значения не придавал: человек. Это тебе не всякая сволочь. И правильно: есть люди, а есть и человеки.
– Я человек? – спрашивает Карабанов.
– Ты человек.
