Екатерина Петровна со слезами на глазах отвернулась и быстро ушла.
— Зачем мы это сделали? — спросил я у Миши.
— А зачем ты сказал ей, чтобы она наклонилась?
Мы поняли, что оба, не сговариваясь, поступили мерзко.
Но этим не ограничилось. К нам подошел ответственный за выставку Александр Юрьевич. Он сказал — чтоб вас и вашего гейзера больше здесь не было.
И мы унесли гейзер во двор школы, сломали его, а паяльную лампу отдали в физический кабинет.
Все ребята смотрели на нас косо, и никто с нами не разговаривал. Два дня мы ходили по школе под этими косыми взглядами, а на третий зашли в учительскую.
— Екатерина Петровна, мы к вам, — сказал я.
— Что случилось?
— Случилось то, что мы поступили, как бандиты. Мы не хотели причинить вам обиду. Мы не знаем даже, как это получилось… Но это неправда: мы знаем, как это получилось. И нам очень стыдно. Мы никогда больше не будем никому подстраивать таких гадостей. Простите.
А Гохштейн сказал:
— И я теперь буду лучше учить немецкий.
Екатерина Петровна улыбнулась и сказала:
— Все хорошо, что хорошо кончается. Зеер гут.
Александр Дмитриевич Пестриков преподавал у нас алгебру и геометрию. Это был коренастый мужчина с подобием маленькой бородки. В нем не было ничего математического. Скорее всего, он был похож на крестьянина, приехавшего в командировку в город.
И говор у него был крестьянский. Но это не мешало ему преподавать, и делал он это отлично. Всегда просто и точно все объяснял, но зато и требовал точности в ответах.
У нас ввели новый предмет — военное дело. Что ж, это было вполне понятно. Вероятно, придется еще защищать завоевания Октября, а кто это будет делать?
Вернее всего — мы. А что мы знаем? Да почти ничего.
И значит, надо нас подготавливать. Так объяснял нам Розенберг, который всегда любил все объяснять.
Занятие военным делом поручено было проводить Пестрикову. Он был прапорщиком еще в царской армии, как говорили, хлебнул фронта и даже чуть было не попал в плен к австрийцам. А в гражданскую войну он служил в Красной гвардии и был даже знаком с Фрунзе.
На первом же уроке он вывел нас на Плуталову улицу, построил, скомандовал: «р-ряды вздвой!» — и учил нас ходить в строю. Мы изучали построения и перестроения, равнение налево и направо, выполнение команды «крр-ругом марш!». Ну, словом, азы строевой подготовки.
Маршируя по улицам, мы пели. Пели разные песни: «Я пулеметчиком родился, в команде Максима возрос», «А куда ты, паренек» и многие другие. Пели неважно, но с чувством и стараясь перекричать друг друга.
В одно из занятий Пестриков повел нас в тир.
— Сегодня будем стрелять, — сказал он, — пока из мелкокалиберных винтовок.
Нам раздали винтовки, выдали по три патрона, Александр Дмитриевич показал, как надо заряжать винтовку, и рассказал правила стрельбы.
— Стрелять будем лежа, — сказал он.
В большом прохладном сарае в пятидесяти метрах от «огневого рубежа» стояли мишени — большие черные яблоки на белых листах картона.
Первый выстрел сделал сам Александр Дмитриевич.
Первая пуля попала у него в десятку, вторая в восьмерку и третья в десятку.
— Разучился уже, — сказал он, улыбнувшись. — Было время, когда все загонял в десятку… Стрельба такое дело, что без постоянной тренировки нельзя. Рука не та, и глаз теряет точность.
Первым из группы стрелял я, но моей пули не нашли вообще. Сделал второй и третий выстрел. Одна пуля попала в белую часть мишени (молоко), вторая прорвала самый край.
Выстрелил Павка и попал в мишень Селиванова.
— Ты нас не подстрели, — сказал Пестриков.
— Буду стрелять поосторожнее, — сказал Павка, выстрелил еще. Раздался громкий выстрел, и посыпались стекла. Он попал в электрическую лампочку, висевшую под потолком сарая.
Третьим был Леня Андреев. С первым выстрелом он попал в девятку, а две пули попали в восьмерку и в семерку.
— Будешь снайпером, — сказал Пестриков. — У тебя хороший глаз.
Но всех побил Володя Петухов. Он всадил все три пули в десятку.
— У меня же отец военный, — сказал он. — Мне просто иначе неудобно. Меня же отец учил.
Вслед за ним стрелял Ваня Розенберг. Он стрелял в очках, но даже в очках он не мог нигде найти следов своих выстрелов.
Первый раз я увидел слезы на глазах Розенберга.
— Что с тобой? — спросил его Пестриков.
— Мне стыдно, — сказал Ваня. — Я, наверно, никогда не смогу стрелять. Меня подводит мое зрение.
— Не отчаивайся, — сказал Александр Дмитриевич, — в крайнем случае ты будешь подносчиком патронов. Это тоже важное дело.
Это немного успокоило Розенберга. И когда мы шли из тира обратно в школу, он даже развеселился и лихо запел единственную солдатскую песню, которую знал: «Мой дядюшка барон командует войсками».
— Отставить барона! — строго скомандовал Пестриков.
И мы все запели: «Смело мы в бой пойдем за власть Советов и как один умрем в борьбе за это!»
Мария Германовна возвращала тетрадки с нашей письменной работой по литературе. Это было сочинение на тему «Кем я хочу быть?».
