Я уже говорил, почему так старательно избегаю личных встреч с собственным папенькой? Ну, так вот, это одна из главных причин, берущая свои бесконечно длинные и пугающе витиеватые корни ещё из очень и очень далекого детства.
«Every breath you take» (the Police)
***
Видел бы меня доктор Новак сейчас, буквально через несколько часов после нашей мозгодробительной встречи, наверное, точно бы вызвал по мою душу бригаду санитаров, вкатав попутно лошадиную дозу какого-нибудь убойного успокоительного или просто демидрола. Я же так рьяно перед ним отрицал в себе наличие каких-либо признаков шизофрении. Бил себя пяткой в грудь, клялся едва не на крови. А теперь что?
Теперь меня можно смело записывать в одержимые маньяки, преследующего по пятам ни в чём не повинную жертву.
И, да, я действительно это делал. Причём в заранее подобранной для этого засаде. Правда, не в кальсонах, не с приколотой к исподнему иконкой и не со свечкой в руках, но сам факт. Пока ещё в брендовом костюме за десять тысяч евро и сидя на водительском кресле серебристого суперкара Vantage от Астон Мартин.
Припарковался я заранее рядом с огромной площадкой современного культурного центра где-то за несколько минут до того, как снова связался по мобильному с Серой Шапочкой. По моим расчётам, она должна была уже вот-вот подъехать сюда на такси. Поэтому так старательно и всматривался в проезжающие мимо авто, слабо надеясь на то, что она всё-таки не обратит внимания на мою машину. А если и обратит, то не свяжет её со мной.
До сего дня я ещё никуда не возил её в своём бондовском любимчике. Но это не значило, что она могла не знать о его существовании, как и о том, кому именно принадлежала эта лимитированная модель элитного суперкара. Подобные вещи крайне сложно обойти стороной и не заметить буквально в упор. Впрочем, как и тех, кому они принадлежали. И это сказано, заметьте, не без ложной скромности.
«Надеюсь, я не пожалею об этом на всю свою оставшуюся жизнь.» – Анна не отключалась от нашей прямой связи всё то время, пока я её дистанционно вёл по нужному мне маршруту. Для этого ей пришлось подключить к своему сотовому (по моей же просьбе) наушники с микрофоном, то и дело отвечая на мои приказы подобными сдержанными высказываниями нескрываемого недовольства.
– Если посещение выставки картин для тебя граничит с походом на скотобойню, тогда… даже не знаю, что на это ответить. – сложно было её не поддеть напросившейся колкостью соответствующего формата, на которую она, к слову, вполне себе заслужила. Особенно после нашего послеобеденного разговора по Месседжу.
«Вообще-то выставки выставкам рознь, Мареш. Тем более, если это выставки так называемого прогрессивного современного искусства, которые вполне могут конкурировать с той же скотобойней, сам знаешь чем.»
– Точно. Я и забыл, что ты у нас ультра глубокий консерватор дедовской закалки, взращенный на бабушкиных блинчиках и вязаных беретиках.
«Ты неисправим!»
– А ты зануда. Нет, чтобы мысленно настраиваться на предстоящий поход к неизведанному, ноешь мне о том, чего сама же себе и напридумывала. Неужели так сложно поверить во что-то светлое и приятное, а не мешать постоянно мой образ с киношным Ганнибалом Лектером? Я разве давал тебе хоть один единственный повод для подобных ассоциаций?
«Тебе напомнить нашу самую первую встречу? Или твои бесконечные параллели в наших разговорах с миром животных? Например, с вечно голодными и далеко не бело-пушистыми хищниками.»
– В этот раз в своё «жалкое» оправдание могу с полной ответственностью заявить, тебе должно понравиться. Я даже это обещаю, как и то, что последует за этим дальше.
