Избранный, попаданец, благой король, спрятанный в младенчестве от врагов и призванный спасти страну, когда пробил его час. Штампы, штампы, штампы, самоцветы вечных сюжетов, затоптанные стадами эпигонов, словно ступени храма — подошвами праздных туристов. В ноосфере, где добро давно уж даже не с кулаками, а с мечом и магией, бластером и водородной бомбой, где положительный герой — давно уж не ходячий рупор добродетелей, белый, нудный, приторный, как комок в манной каше, а бравый молодец, что успевает ударить или выстрелить первым, нет места роману о праведнике. Он скучен, благополучный мальчик из хорошей семьи, недоросль и недоучка? Он смешон, Иванушка-дурачок, заводящий мирные беседы с демонами и драконами? Он нелеп, белый воин, не умеющий ездить верхом, вооружённый улыбкой, шоколадкой да аспирином? Кому он нужен в аду, где весело пилят откат, — наивно нагая душа среди душ, облачённых в доспехи? И что он может, один — против сплочённого ада? Только благородно погибнуть? Вы уже решили? Но погодите опускать пальцы, почтенная публика.Под редакцией и с аннотацией М. Ровной.
Королева тяжело опиралась на руку Гектора, задыхалась и всхлипывала. Когда Гектор набирался храбрости взглянуть ей в лицо, он видел лихорадочный блеск глаз, окружённых синевой, кровь на искусанных губах и восковую кожу в капельках слёз и пота. Нестерпимо смотреть, нестерпимо.
— Государыня, — пробормотал Гектор голосом, срывающимся от ужаса и жалости, — может, мне всё-таки донести вас? Я понимаю, что это дико звучит…
— Нет, нет, — выдохнула королева вместе с рыданием. — Я тебе благодарна, милый, но идти надо, мне надо идти. Повитуха говорила, что мне надо ходить… — и, запнувшись, ткнулась мокрым лицом в руку Гектора выше локтя. — И до храма мне дойти надо, самой дойти… я всё помню…
Гектор, смущаясь и смертельно боясь причинить ей боль, обхватил королеву за талию, стараясь хоть как-то облегчить кошмар этого пути. Проклятый крысиный лаз, проклятая жизнь — и страшное слово едва не сорвалось не с губ, но с мысли. Господи, ну почему? Почему бы Тебе, Господи, не узреть её прямо сейчас? Дай нам лишних десять минут, неужели Тебе вправду всё равно, кто злодей, а кто святой?!
Чадное рыжее пламя метнулось на сквозняке. В затхлый сыроватый душок подземелья потянуло струйкой воска и ладана, тёплой, доброй, как протянутая рука. Они оба приободрились, Гектор улыбнулся, сказал так нежно, как смог:
— Вот и храм, государыня. Ещё несколько шагов — и дверь. Ключ у меня.
Королева чуть замедлила шаги, цепляясь ледяными пальцами за его горячее под рубахой плечо. Тяжёлая дверь — мощные дубовые доски, окованные сталью — выплыла из подземного мрака, и святой символ, Око Господне над мистической Розой, зазолотился на ней в неверном факельном свете. К двери вёл десяток некрутых ступеней, последняя пытка.
— Слава Богу, — вырвалось у Гектора с невольным облегчением, но тут мысль, очевидная до последних пределов и притом совершенно неожиданная, обрушилась на его разум, как тяжёлая палица — оглушив.
— Государыня, — сказал он задрожавшим голосом, — вы должны были взять даму. Саломею должны были взять или Лаванду. А лучше — вашу повитуху. Я не могу…
Королева, остановившаяся на верхней ступеньке, пытаясь отдышаться, подняла голову. Гектор поразился, насколько непреклонно и сурово выражение её глаз, таких синих и таких обычно кротких.
— Отпирай, — приказала она спокойно и ласково, наконец, справившись с одышкой и приступами боли. — Пожалуйста, не стой. Отпирай. Когда они въехали во двор и привезли его тело, Саломея сказала: «Ну вот и славно», а Лаванда улыбнулась. Я видела их лица. Они убили бы ребёнка. У меня на глазах убили бы — за будущие почести. А повитуха — тётка Лаванды. Я не могу никому довериться. Только тебе. Прости.
«О, нет!» — заорал Гектор про себя, еле попадая ключом в замочную скважину. Дверь распахнулась.
Розовый закатный свет заливал храм через стрельчатые окна. Небеса полыхали пожаром, небеса все были в золоте и королевском пурпуре, и в этом свете померкла храмовая позолота. Свечи не горели; на образ Божий падала густая тень, только Его очи и златозвездный венец еле заметно мерцали из темноты.
Королева отпустила плечо Гектора и пошла к образу, поддерживая тонкими руками огромный живот в охапке мокрых запылившихся юбок. Сделала несколько неверных шагов и упала на колени:
— Господи, видишь ли?! — её голос, всегда тихий и нежный, вдруг наполнил собой весь храм, как орган. — Господи, на тебя уповаю, нет у меня сил… и времени… и кругом измена и зло, оттого прошу — воззри сейчас, обрати взор свой, на плод чрева моего… на нашего короля…
Слова оборвались диким воплем, резанувшим Гектору душу. Он бросился на помощь сквозь собственный неизбывный ужас — к своей госпоже, к своей святой, к своему сюзерену, на которого никогда не смел взглянуть как на женщину. Немыслимо было сознавать, что именно она, недосягаемо высокая дама, корчилась на каменных плитах беспомощно и бесстыдно, как любая бедная девка, которой пришёл срок… а он, мужчина, дурак, невежда, знающий всё о боевых ранах, не мог даже представить себе, что делать с
Но тут пришло наитие. Тёмный образ Господа вдруг начал наливаться светом. Гектор, занятый отчаянной работой, более ужасной, чем штурм крепостной стены под шквальным огнём, не видел, как контуры Его фигуры медленно выступили из тьмы, становясь всё чётче и ярче, как озарился Его лик, неземной, бесстрастный и всепроницающий. Только когда крик ребёнка присоединился к стонам матери, Гектор осознал, что храм, в котором не горит ни одна свеча, уже просвечен насквозь, а лик Господа светится золотым солнечным огнём.
