Она указывает на стул, стоящий ближе всех к ее столу, но и прямо под окном. Ну и кто бы не заглядывался и не уплывал в свои мысли, если за окном такой вид? А может быть, Чарли сидит рядом с кем-то, кто его отвлекает? Хулиган. Красивая девочка. Возможно, я зря так зауважала мисс Гэвин?
– А вы можете попробовать пересадить его в другую часть класса? – спрашиваю я, уверенная, что решила проблему.
– Там он сидел в начале года. Если я хочу хоть как-то удерживать его внимание, мне нужно, чтобы он находился прямо передо мной.
Она ждет: вдруг у меня появятся еще какие-нибудь блестящие идеи. Их нет.
– У него проблемы с выполнением инструкций, в которых больше двух шагов. Например, если я велю классу пойти к шкафчикам, взять папки с математикой, взять со стола с инструментами линейку и принести все это на рабочий стол, Чарли пойдет к своим вещам и принесет еду или не принесет ничего, а начнет просто бродить по классу. Вы видите подобное поведение дома?
– Нет, – отвечает Боб.
– Что? Это же Чарли, как он есть.
Боб смотрит на меня, как будто совершенно не представляет, о чем я говорю. А
«Чарли, иди оденься и надень ботинки. Чарли, надень пижаму, сложи одежду в грязное белье и почисти зубы». С таким же успехом можно говорить по-гречески.
– Да, но он просто не хочет все это делать. Это не значит, что не может. Все дети стараются не делать то, что им велели, – говорит Боб.
Я чихаю и извиняюсь. Заложенный нос меня просто убивает.
– Кроме того, он не очень хорошо проявляет себя в занятиях, требующих очередности. Другие дети стараются не играть с ним, потому что он не следует правилам игры. Он импульсивен и безрассуден.
Мое сердце окончательно разбито.
– Он что, один так себя ведет? – спрашивает Боб, уверенный в обратном.
– Да.
Боб оглядывает восемнадцать пустых маленьких стульчиков и шумно выдыхает в сложенные ладони.
– Итак, к чему вы ведете? – уточняю я.
– К тому, что Чарли не способен сосредоточиться на всех составляющих школьного дня.
– Что это значит? – спрашивает Боб.
– Это значит, что Чарли не способен сосредоточиться на всех составляющих школьного дня.
– Из-за чего? – дожимает Боб.
– Не могу сказать.
Мисс Гэвин смотрит на нас и молчит. Я понимаю, в чем дело. Я представляю меморандум о политике школы, подписанный и опечатанный школьными юристами. Никто не говорит того, о чем мы все, полагаю, думаем: мисс Гэвин – по юридическим соображениям, мы с Бобом – потому что речь идет о нашем маленьком Чарли. Моя мать прекрасно бы справилась с этим разговором. Ее следующие слова были бы о нынешней прекрасной погоде или симпатичной розовой блузке мисс Гэвин. Но я не могу вынести невысказанное напряжение.
– Вы полагаете, у него СДВГ[1] или что-то в этом роде?
– Я не врач. Я не могу этого сказать.
– Но вы так думаете.
– Я не могу этого сказать.
– Тогда что же вы вообще говорите? – взрывается Боб.
Я кладу ладонь на его руку: это ни к чему не приведет. Боб стискивает зубы и, кажется, хочет немедленно уйти. Я готова схватить учительницу и трясти с криком: «Это мой мальчик! Скажи мне, что с ним, по-твоему, не так?», но вовремя всплывает опыт, приобретенный в школе бизнеса, и спасает всех нас: переформулируем проблему.
– Что мы можем сделать? – спрашиваю я.
– Видите ли, Чарли прекрасный мальчик и на самом деле очень умен. Но он сильно отстает, и разрыв между ним и другими детьми будет все увеличиваться, если мы ничего не сделаем. Однако в таких ситуациях ничто не делается достаточно быстро, если только родители не попросят об аттестации. Вам нужно подать прошение в письменном виде.
– Прошение о чем именно? – спрашивает Боб.
Я слушаю вполуха, пока мисс Гэвин описывает размеченный красными ленточками маршрут восхождения к индивидуальной учебной программе и особому коррекционному образованию. Помню, как после рождения Чарли я осматривала его, проверяя, все ли пальчики на месте, разглядывая его нежные розовые губки и изгибы его ушных раковин. «Он идеален», – подумала я, восхищенная и благодарная за такое совершенство. И вдруг у моего идеального мальчика может обнаружиться синдром дефицита внимания. В моем сознании отказываются совмещаться две эти мысли.
Его будут дразнить дети. Учителя поставят на нем клеймо. Как назвала Чарли мисс Гэвин? Безрассудный. Дети будут бросаться словами острее, обиднее и страшнее этого, и мишенью станет его голова.
– Я хочу, чтобы он встретился с педиатром, прежде чем мы начнем что-то делать в этом направлении, – заявляет Боб.
– По-моему, это отличная идея, – отвечает мисс Гэвин.
Врачи прописывают детям с СДВГ риталин. Это какой-то амфетамин, кажется. Мы собираемся накачивать наркотиками нашего семилетнего сына, чтобы он не отставал в учебе. Кровь отливает, будто мое кровообращение не собирается поддерживать эту идею: голова и пальцы немеют. Мисс Гэвин продолжает говорить, но ее голос звучит приглушенно и отдаленно. Я не хочу знать эту проблему и не хочу ее решать.
