Она была права; мы там оказались единственными студентками Атлантики и были лет на десять моложе остальных посетителей, хотя лампочки светили настолько тускло, что хорошенько разглядеть никого было невозможно. Мы выпили шоты холодной текилы, вышли с бутылками пива на танцпол и попивали из них, извиваясь под Канье, Бейонсе, Шакиру. У нас обеих так кружилась голова, что мы хватались друг за друга. Рыжие и медовые волосы падали нам на лица и в напитки. Какой-то мужчина спросил, все ли мы делаем вместе, и нам было так весело, что мы не оскорбились, а только рассмеялись: «Может быть!» Когда диджей начал играть техно, мы ушли с танцпола, чтобы отдышаться, и пробились через толпу к бару, где перед нами появились новые шоты, купленные мужчиной в бейсболке
– Мне нравится, как вы двигаетесь, – сказал мужчина, и на одну страшную секунду я приняла его за Крейга, того извращенца из боулинга; потом я проморгалась и увидела, что это незнакомец с изрытыми оспинами щеками и запахом изо рта. Он стоял у нас над душой, пока мы не ушли танцевать только для того, чтобы от него избавиться. Ближе к концу ночи, когда Бриджит была в туалете, а я прислонилась к барной стойке, выпив столько текилы, что у меня плыло перед глазами, мужчина появился снова. Я его не видела, но чувствовала его запах: пиво, сигареты и что-то еще – гниль, которая ударила мне в лицо, когда он провел ладонью по моей заднице.
– Твоя подружка красивее, – сказал он, – но, судя по твоему виду, с тобой будет веселее.
Я выждала секунду, две, три, охваченная тем же бессмысленным чувством, которое мне довелось испытать в десять лет: тогда я прищемила палец дверцей маминой машины и, вместо того чтобы закричать от боли, продолжала стоять столбом, думая: «Интересно, как долго я смогу это терпеть?» Потом я резко стряхнула его руку и послала его на хер; он обозвал меня сукой. Бриджит вернулась из туалета, достала свои ключи, потрясла у мужчины перед носом баллончиком слезоточивого газа, и он обозвал ее психованной сукой. По дороге домой у нас головы шли кругом от страха, мы держались за руки и оглядывались через плечо.
В квартире Бриджит вырубилась на диване в обнимку с недоеденной тарелкой макарон с сыром. Я закрылась в ванной и позвонила Стрейну. Включился автоответчик, так что я звонила снова и снова, пока он не взял трубку. Голос у него был хриплый ото сна.
– Знаю, что поздно, – сказала я.
– Ты пьяна?
– Смотря что понимать под этим словом.
Он вздохнул:
– Ты пьяна.
– Кое-кто меня лапал.
– Что?
– Мужчина. В баре. Он схватил меня за попу.
На другом конце провода повисла тишина. Он словно ждал, когда я перейду к делу.
– Он меня не спросил. Просто положил руку мне на попу.
– Ты не обязана ни в чем мне признаваться. Ты молода. Тебе сам бог велел развлекаться.
Он спросил, веду ли я себя благоразумно, попросил позвонить ему утром, заботился обо мне, как отец, знал обо мне больше, чем мои родные родители, с которыми я только по двадцать минут перекидывалась общими фразами, когда звонила им по воскресным вечерам.
Лежа на кафельном полу с полотенцем под головой, я пробормотала:
– Прости, что я такая бестолковая.
– Все в порядке, – ответил он.
Но я хотела, чтобы он сказал мне, что я вовсе не бестолковая. Я прекрасная, драгоценная, уникальная.
– Ну, знаешь, это ты виноват, – сказала я.
Пауза.
– Ладно.
– Все мои недостатки начались с тебя.
– Давай не будем.
– Ты создал эту бестолочь.
– Детка, ложись спать.
– Я не права? – спросила я. – Скажи мне, что я не права.
Я посмотрела вверх, на пятно воды на потолке.
Наконец он сказал:
– Я знаю, что ты в это веришь.
Генри попросил нас разбиться на пары, чтобы обсудить «Бурю». За несколько секунд все нашли себе партнеров с помощью взглядов и едва заметных жестов. Мои сокурсники подтаскивали друг к другу стулья, а я стояла и оглядывалась по сторонам в поисках кого-то еще, кто остался без пары. Озираясь, я поймала на себе нежный взгляд Генри.
– Ванесса, сюда. – Мне помахала Эми Дусетт. Когда я села, она наклонилась ко мне и прошептала: – Я не читала. А ты?
Я, пожимая плечами, кивнула и соврала:
– Пробежала глазами.
На самом деле я читала «Бурю» дважды и звонила Стрейну, чтобы ее обсудить. Он сказал, что, если я хочу произвести впечатление на преподавателя, надо либо назвать пьесу постколониальной, либо пошутить о том, что ее написал Фрэнсис Бэкон. Когда я спросила, кто такой Фрэнсис Бэкон, он отказался отвечать. «Я не собираюсь делать за тебя всю работу, – сказал он. – Посмотри в интернете».
Теперь, описывая Эми сюжет, я краем глаза увидела, как Генри переходит от одной пары к другой. Когда он оказался рядом с нами, мой голос подскочил, стал неестественно высоким и счастливым:
– Но, по сути, не важно, о чем эта пьеса, потому что написал ее не Шекспир, а Фрэнсис Бэкон!
Генри рассмеялся – рассмеялся настоящим громким грудным смехом.
