– Я могла заставить его остановиться, – продолжаю я. – Я знала, что он не в состоянии себя контролировать. Если бы я оставила его в покое, он, скорее всего, сумел бы остановиться. Я заставляла его переживать все заново, а он этого не хотел.
– Вы не виноваты в том, что он сделал с вами и с другими.
– Но я знала, что он слаб. Помните? Вы сами так сказали. И вы правы, я это знала. Он говорил, что не может быть со мной, потому что я пробуждаю его внутреннюю тьму, но я не оставляла его в покое.
– Ванесса, вы сами себя слышите?
– Я могла его остановить.
– Ладно, – говорит Руби, – даже если вы могли его остановить, вы не обязаны были это делать, и это ничего бы для вас не изменило. Потому что, если бы вы его остановили, это не изменило бы того факта, что вы подвергались насилию.
– Я не подвергалась насилию.
– Ванесса…
– Нет, послушайте. Не делайте вид, что я не знаю, о чем говорю. Он никогда меня ни к чему не принуждал, ясно? Он на все спрашивал у меня разрешения, особенно когда я была помладше. Он был бережным. Он был хорошим. Он меня любил.
Я повторяю это снова и снова. Как быстро теряет смысл этот рефрен. «Он меня любил, он меня любил».
Я обхватываю голову ладонями, и Руби говорит мне дышать. Вместо ее голоса я слышу голос Стрейна, который велит мне глубоко дышать, чтобы он мог войти поглубже. «Хорошо, – говорил он. – Как хорошо».
– Как же я от этого устала, – шепчу я.
Руби садится передо мной на корточки, кладет ладони мне на плечи – это первый раз, когда она ко мне прикоснулась.
– От чего вы устали? – спрашивает она.
– От того, что слышу его, вижу. Все, что я делаю, пронизано им.
Мы молчим. Мое дыхание успокаивается, и она встает, убирает руки.
Она мягко говорит:
– Если вы вспомните первый инцидент…
– Нет, не могу. – Я откидываю голову на спинку кресла, вжимаюсь в подушку. – Я не могу к этому вернуться.
– Возвращаться не обязательно, – говорит она. – Можете остаться здесь. Просто вспомните одно мгновение – первое для вас, которое можно было бы назвать интимным. Вспомните, кто был его инициатором. Он или вы?
Она ждет, но я не могу это произнести.
Повесив голову, я выдыхаю.
– Не могу.
– Все в порядке, – говорит психотерапевт. – Не торопитесь.
– Я просто чувствую… – Я прижимаю ладони к бедрам. – Я не могу лишиться того, за что так долго держалась. Понимаете? – Мне так больно из себя это выдавливать, что у меня искажается лицо. – Мне просто действительно нужно, чтобы это было историей любви. Понимаете? Мне правда-правда это нужно.
– Знаю, – говорит она.
– Потому что если это не история любви, то что?
Я смотрю в ее блестящие глаза, в ее полное сочувствия лицо.
– Это моя жизнь, – говорю я. – Это было всей моей жизнью.
Она стоит рядом со мной, пока я говорю, что мне грустно, так грустно. Это короткие, простые слова – единственные, что имеют смысл, когда я по-детски прижимаю руки к груди и показываю, где болит.
В весеннем семестре я снова начала пить, на моей тумбочке теснились пустые бутылки. Если я была не на занятиях, то в постели с ноутбуком. Вентилятор жужжал, экран горел до поздней ночи. Я рассматривала фотографии побрившейся налысо Бритни Спирс в разгаре нервного срыва, нападающей на папарацци с зонтом и взглядом загнанного в угол зверя. Блоги светской хроники раз за разом постили одни и те же снимки с заголовками вроде: «У бывшей подростковой поп-принцессы поехала крыша!» Под статьями множились страницы ликующих комментариев: «Вот неудачница!.. Как печально, что все они кончают одинаково… Спорим, месяца не пройдет, как она коньки отбросит».
По ночам я клала телефон на подоконник рядом с кроватью, а утром первым делом проверяла, сколько раз звонил Стрейн. Как-то я сидела в баре с Бриджит и почувствовала вибрацию мобильника; я выудила его из сумки и подняла, чтобы она видела на экране его имя.
– Мне жаль, – сказала я, – но я просто не могу с ним говорить.
Я рассказала ей о расследовании, со слов Стрейна назвала его охотой на ведьм, дала понять, что на самом деле он не сделал ничего плохого, но я все равно злюсь. Разве я не имею права побеситься?
– Конечно, имеешь, – сказала Бриджит.
Я начала заходить на страницу Тейлор в Фейсбуке каждый день, листала ее фотографии, испытывая одновременно отвращение и удовлетворение от того, какой обычной она выглядела в брекетах и с жесткими, почти белыми волосами. Только один снимок вселил в меня тревогу: она улыбалась в форме для хоккея на траве. Подол ее юбки доходил до середины загорелых бедер, на ее плоской груди была багровая надпись: «БРОУВИК». Но потом я вспомнила, как Стрейн описывал мое тело в возрасте пятнадцати лет и называл его довольно развитым, скорее женским, чем детским. Я вспомнила мисс Томпсон, ее женственные формы. Мне не стоило бы так поспешно превращать его в чудовище.
