Моя темная Ванесса полностью

Когда я вернулась в «Гулд», родители уже собирали мои вещи. Кровать была голой, в шкафу было пусто. Мама не глядя совала что попало в мусорный мешок – мусор, бумаги, все, что лежало на полу.

– Как все прошло? – спросил папа.

– Что все?

– Ну, сама понимаешь… – Не зная, как это назвать, он помолчал. – Собрание.

Я не ответила. Я не знала, как оно прошло, не могла даже сообразить, что случилось на самом деле. Глядя на маму, я сказала:

– Ты выбрасываешь важные вещи.

– Это мусор, – ответила она.

– Нет, ты кладешь туда школьные штуки, мне они нужны.

Она отошла и позволила мне порыться в мусорном мешке. Я нашла сочинение с пометками Стрейна, его раздаточные материалы об Эмили Дикинсон. Я прижала бумаги к груди, чтобы родители не видели, что именно я хочу сохранить.

Папа застегнул мой большой чемодан, набитый одеждой.

– Начну перетаскивать вещи в машину, – сказал он, выходя в коридор.

– Мы уезжаем сейчас? – Я повернулась к маме.

– Давай, – сказала она. – Помоги мне прибраться.

Она открыла нижний ящик моего стола и ахнула. Он был набит мусором: смятыми бумажками, обертками от еды, использованными салфетками, почерневшей банановой кожурой. Несколько недель назад, прямо перед досмотром комнат, я в панике сунула все туда и забыла выбросить.

– Ванесса, господи!

– Если собираешься на меня орать, дай я сама все сделаю. – Я выхватила у нее мешок.

– Почему ты не можешь просто выбрасывать ненужное? – спросила она. – Боже, Ванесса, это же мусор. Мусор. Как можно копить мусор в ящике стола?

Сосредоточившись на дыхании, я высыпала содержимое ящика в мешок.

– Это негигиенично и ненормально. Знаешь, иногда ты меня пугаешь. Эти твои поступки, Ванесса, они просто не лезут ни в какие ворота.

– Вот. – Я засунула ящик обратно в стол. – Все чисто.

– Мы должны его дезинфицировать.

– Мам, и так сойдет.

Она оглядела комнату. Все по-прежнему было перевернуто вверх дном, но трудно было сказать, насколько по моей вине, а насколько из-за сборов.

– Если мы сейчас уезжаем, – сказала я, – мне надо кое-куда зайти.

– Куда тебе надо зайти?

– Десять минут.

Мама покачала головой:

– Никуда ты не пойдешь. Ты останешься здесь и поможешь нам прибраться.

– Мне нужно кое с кем попрощаться.

– Ванесса, с кем тебе нужно попрощаться? У тебя же нет никаких долбаных друзей.

Она смотрела, как мои глаза наполняются слезами, но непохоже было, чтобы ей стало меня жаль. Скорее она выглядела так, будто чего-то ждет. Так все смотрели на меня всю эту неделю – будто ждали, что я сломаюсь. Мама снова занялась уборкой, рывком выдвинула верхний ящик комода и принялась охапками доставать одежду. Что-то выскользнуло и упало на пол между нами – снимок, на котором мы со Стрейном стояли на деревенском причале. Какое-то время мы с мамой с одинаковым потрясением смотрели на него.

– Что… – Мама присела на корточки, потянулась к снимку. – Это что…

Я молниеносно нагнулась, схватила фотографию и прижала ее лицевой стороной к груди.

– Это так, ерунда.

– Что это? – спросила мама, протягивая ко мне руку.

Я попятилась.

– Ничего.

– Ванесса, дай сюда. – Она держала передо мной вытянутую руку, будто я ребенок и запросто послушаюсь. Я снова сказала, что это просто ерунда. Ерунда, ясно? Я повторяла это снова и снова, мой голос панически повышался и наконец превратился в такой громкий крик, что мама отшатнулась. Высокие нотки словно повисли в воздухе, дрожа в полупустой комнате.

– Это был он, – сказала мама. – Ты и он.

Пораженная собственным криком, я, опустив глаза, прошептала:

– Нет.

– Ванесса, я видела.

Мои пальцы вцепились в снимок. Будь здесь Стрейн, он бы мигом ее успокоил. «Это ерунда, – елейным голосом сказал бы он. – Вы ничего не видели, вам показалось». Он мог бы убедить ее в чем угодно – прямо как меня. Он бы усадил ее на стул и заварил ей чашку чая. Он бы так ловко и быстро убрал фотографию в карман, что она бы и глазом моргнуть не успела.

– Почему ты его защищаешь? – спросила мама.

Она тяжело дышала, обводила меня ищущим взглядом. Вопрос был вызван не злостью, а искренним непониманием. И я, и вся эта история приводили ее в замешательство.

– Он нехорошо с тобой обошелся, – сказала мама.

Я покачала головой; я сказала ей правду:

– Нет.

Тут вернулся папа. У него вспотело лицо. Он закинул на плечо набитую книгами сумку и, ища, что бы еще унести, заметил нашу с мамой боевую стойку. Моя рука по-прежнему прижимала снимок к груди.

– У вас тут все в норме? – спросил он маму.

На секунду наступила полная тишина. Стояло позднее утро, и, кроме нас, в общежитии никого не было. Мама отвела от меня глаза.

– Все в порядке, – сказала она.