Вместо того чтобы найти себе новое место в столовой, я сдалась вообще и начала проводить обеденный перерыв в забегаловке в торговом центре. Каждый день я заказывала кофе и пирог, читала или доделывала домашние задания и воображала, что, сидя в кабинке в одиночестве, выгляжу загадочной и взрослой. Иногда я чувствовала, что мужчины смотрят на меня с барных табуретов, и даже отвечала на их взгляды, но на этом все неизменно заканчивалось.
Дома, в лесной глуши, моим единственным прибежищем был интернет. Я бесконечно гуглила всевозможные сочетания имени Стрейна и Броувика, в кавычках и без, но находила только его школьную страницу и упоминание о том, что в девяносто пятом он был волонтером программы ликвидации неграмотности. Позже, в середине марта, появился новый результат: Стрейн выиграл национальную учительскую награду, ездил на церемонию вручения в Нью-Йорк. На фото он стоял на сцене, принимая наградную пластинку – на лице широкая ухмылка, белые зубы сияют под черной бородой. Я не узнала его ботинки, и волосы у него были подстрижены короче, чем на моей памяти. Спина у меня покрылась мурашками от стыда, когда я поняла, что в эту секунду он, скорее всего, не думал обо мне. А я-то думала о нем каждую секунду.
Ночами я допоздна переписывалась с незнакомцами в
Грязный сезон сменился сезоном мошек. Лед на озере медленно оттаивал – серел, голубел и наконец превратился в холодную воду. Снег во дворе исчез, но глубоко в лесу сугробы еще ютились у валунов. Наст был усыпан сосновыми иглами и еловыми шишками. В апреле, за неделю до моего семнадцатого дня рождения, мама спросила, хочу ли я устроить вечеринку.
– И кого я позову?
– Своих друзей, – сказала она.
– Каких друзей?
– У тебя есть друзья.
– А я и не знала.
– Есть, – настаивала она.
Я почти начала ее жалеть, представив, какова в ее воображении моя школьная жизнь: улыбчивые лица в коридорах, обед за столом с правильными, старательными девочками. На самом-то деле, идя по школе, я пялилась себе под ноги, а в обед пила в забегаловке черный кофе с кучкой пенсионеров.
В итоге мой день рождения мы отметили в ресторане «Оливковая роща»: кирпичик лазаньи, потом проткнутый свечой кирпичик тирамису. Мне подарили восьминедельные курсы вождения, что лишний раз показало мне: Броувик остался далеко позади.
– И, может быть, когда ты сдашь на права, – сказал папа, – мы найдем тебе машину.
Мама вскинула брови.
– Со временем, – пояснил он.
Я поблагодарила их и постаралась не выдавать восторга при мысли, куда смогу добраться на машине.
Летом папа помог мне устроиться архивариусом в городской больнице – восемь баксов в час, три дня в неделю. Меня направили в архив урологии – длинную глухую комнату, заставленную стеллажами во всю стену. Полки были забиты медицинскими картами, которые присылали сюда со всего штата. Каждое утро меня ждала стопка карт, которые надо было подшить, и список пациентов, чьи карты требовалось достать: либо их в скором времени ждали на прием, либо эти пациенты умерли так давно, что их карты уже можно было уничтожить.
В больнице не хватало сотрудников, так что главный клерк иногда не заходил ко мне по нескольку дней. Вообще-то я не должна была этого делать, но большую часть времени я читала медкарты. Их было очень много – даже проработав в больнице остаток жизни, я не успела бы прочесть все. Поиск интересной карты превращался в игру «угадайка»: я проводила пальцами по их стикерам с цветовыми кодами, вытаскивала какую-нибудь наудачу и надеялась на хорошую историю. Заранее определить, какие из них окажутся хорошими, было невозможно. Бывало, что толстые карты читались, как романы: годы симптомов, операций и осложнений на синих, сделанных под копирку копиях с выцветшими чернилами. Иногда тонкие оказывались самыми печальными – трагедии сжимались до нескольких приемов и красного штампа на обложке: «Скончался».
