Мы перебирались в спальню. Я брал с полки книгу: избранные дастаны из «Шахнаме» или пересказ «Рамаяны». Мы устраивались на кровати поверх покрывала, и я принимался читать. Волшебные строки древних преданий и легенд меня покоряли. Меняя интонации, я разными голосами озвучивал слова благородного Рамы или гремящие, как гром, тирады десятиглавого демона Раваны, боевой клич Рустама или Сухраба. Трудно сказать, для кого больше я читал – для себя или для Ширин. Ныряя, как в теплые воды, в старинные сказания, я забывал о проблемах нашего сегодняшнего дня. О том, что милая никак не может найти работу; о том, что участковый психиатр и клинический психолог отказались допускать меня до комиссии, которая могла бы признать меня дееспособным.
Моя девочка поначалу пыталась слушать внимательно, но потом глаза у нее начинали бегать. Она хмурила свои красивые брови, нервно покусывала губы. И, наконец, перебивала меня:
– Дорогой. Извини. Давай я тебя в другой раз послушаю?.. Не могу сейчас воспринимать эти… сказочные истории. Потому что мы с тобой сейчас не в сказке. А если в сказке, то в очень страшной и печальной, не в каком-нибудь «Мальчике с пальчик» и не в «Коте в сапогах». Я должна искать работу. Прости меня. Прости.
– Ну конечно, – не подавая виду, что расстроен, отвечал я и целовал Ширин в переносицу.
Моя милая включала ноутбук и открывала сайты вроде «Работа для вас», «Работа для всех», «Трудоустройство в один клик» и т.д. Чтобы не отвлекать мою девочку, я перемещался в другую комнату или на кухню. Из спальни долетал стук пальцев Ширин по клавиатуре. А порой и обрывки голоса моей красавицы: милая звонила потенциальным работодателям и кадровым агентствам. Я маялся и вздыхал. Листал книжку персидских сказок, но строчки плясали у меня перед глазами. Время от времени я наведывался в спальню к Ширин – не затем, чтобы полюбопытствовать: «Ну как – нашлись подходящие вакансии?», а чтобы подать любимой чашку с молочным кофе или благоуханным зеленым чаем.
– Спасибо, – благодарила моя девочка, не отрываясь от ноутбука. Лицо ее выражало запредельную сосредоточенность. Иногда она вытирала слезящиеся от яркого блеска монитора глаза. По-моему, моя милая выпивала и чай, и кофе совсем остывшими.
Так Ширин не выключала ноутбук и не выпускала из пятерни телефон, пока часы не высвечивали восемь вечера. Дальше звонить по объявлениям о работе не имело смысла: все офисы закрываются еще в семь. Усталая, грустная, моя девочка подходила ко мне и говорила:
– Я сегодня две дюжины фирмочек обзвонила. У всех песня одна и та же: принимаем на работу только граждан, только славян.
Все, на что меня хватало – это легонько обнять милую за талию и поцеловать между бровей. Что толку было бы моей Ширин, если б я признал несправедливость расейского общества (в которое я и сам едва вписывался на птичьих правах несчастного инвалида) к «нерусским», «гастарбайтерам», «азиатам», «мигрантам»?.. Наконец – к нежной, как белый цветок жасмина, молоденькой девушке, мечтающей просто о том, чтобы без оглядки на полицию и прочие «органы», делить кров и постель с возлюбленным?..
– Давай, что ли, посмотрим какую-нибудь киношку?.. –вздохнув, предлагала моя девочка.
Я ухватывался за эту идею и охотно предоставлял выбор фильма моей милой, склонялась ли Ширин к романтической комедии про счастливых влюбленных, загорающих на галечном нудистском пляже, к исторической драме с батальными сценами с греками и персами, или к лихо закрученному психологическому детективу. Пока по экрану ноутбука плыли вступительные титры, я подавал на большой тарелке ужин. В девяносто пяти процентах случаев это были бутерброды с неизменной докторской колбасой. Иногда я добавлял кругляшки порезанного помидора и покрывал каждый бутерброд капустными листом.
Меня притягивало происходящее на экране – но, жуя свой хлеб с колбасой – я косил одним глазом на Ширин. Она выглядела потерянной и даже немного испуганной, как заблудившийся человек на никуда не ведущей, засыпанной сухими сосновыми иглами, тропинке в дремучему лесу. Казалось: события киноленты нисколько не трогают мою девочку. Моя милая по чуть-чуть откусывала от бутерброда; так, наверное, воробей клюет соринки. На тарелке было, обычно, шесть или семь бутербродов: по три на каждого из нас, либо три для Ширин и четыре для меня, раз я мужчина и съедаю больше. Но моя любимая не справлялась и с одним бутербродом, оставляя аккуратную половинку на тарелке. Не трудно было уловить: мысли моей девочки бродят далеко и от нехитрой еды, и от разворачивающихся на мониторе ноутбука событий фильма.
Когда благородный герой произносил какую-нибудь патетическую речь о любви, верности и чести, Ширин вдруг говорила, частично заглушая тираду персонажа:
