Получасом раньше простился с дочкой во дворе. В соломенной шляпке, с косичкой на затылке, она почему-то необычно была безразличной к моему уходу. Родные мои, когда же я снова увижусь с вами? Ощущение такое, что расстался с ними надолго.
И вот Чита. Тут захватили и вести и слухи. Впереди полная неизвестность.
Около четырех дня вызвал полковник, редактор газеты. Разговор о предстоящих делах. Характер работы ясный: быть в войсках. Условия тоже известны: пока максимум готовности, а затем максимум знания о событиях.
Третий день в Монголии. Берега реки забиты войсками. Кочую от одной части к другой. Прибывшие с Запада фронтовики встречают с интересом, расспрашивают, как тут жилось в эти неповторимые годы. Удивляются нашему долготерпению.
— Четыре года терпеть, не снимать руки с гашетки! С ума посходить можно!
Случалось. Случалось и такое.
Ну, скоро распрямится наш солдат-забайкалец, покажет свою удаль и хватку…
Предстоящее вселяет волнение, но не робость, не страх. Что ж, вот и сбылось то, что ждалось четыре года.
Возвращаюсь в Читу. Едем в теплушке товарного поезда. Я не один. Поступил приказ вернуться: И. Луговскому, Б. Костюковскому, М. Гордиенко, сотрудникам татарских и казахских газет. Причина отзыва не ясна. Гадаем, как можем, никто не сомневается, что на днях будем возвращаться назад.
Исполнилось четыре года моей службы в Красной Армии. Начался пятый. Может быть, он будет последним?
Пишу эти строки в теплушке. Поезд стоит на разъезде второй час. Вокруг простор. Горы, леса. Извилистой лентой убегает к горизонту Ингода.
Раздумываю над обстоятельствами своей жизни. От судьбы не уйдешь. Впереди война — это очевидно.
Мой девиз теперь: будь готов ко всему.
Вхожу в кабинет секретаря редакции П. Файерштейна. Он ко мне навстречу с телетайпной лентой:
— Предъявлен нашими союзниками и Чан Кайши ультиматум Японии о безоговорочной капитуляции.
Все стало мне ясным. Бывают известия, похожие на ночную молнию. Вспыхнет, и все как на ладони. Иголку и ту на земле заметишь.
Всю ночь лил дождь. Идет он и сейчас. Сыро вокруг, сыро над землей. Торопимся с В. Шерговым на станцию Чита Первая. Приближается эшелон демобилизованных солдат с Запада. Будет митинг. Нам поручено дать в номер свой отчет.
…Пока ехали по тряским улицам Читы Второй и Первой, по магистрали промелькнули длинные составы… танки задраены в брезентовые чехлы. На чехлах белеют надписи: «Срочно! Уборочная!»
Около восьми часов вечера встретил в коридоре редактора газеты полковника М.Ф. Мельянцева. Он только что с аэродрома. Прилетел из Монголии.
— Зайдите ко мне.
Я вошел вслед за ним в кабинет, и он без малейших промедлений объявил приказ:
— Немедленно отправляйтесь на склад: получайте вещевое довольствие, продпаек, оружие. Приказ спущен. Завтра утром выезжайте в передовой отряд. Вручается вам автомобиль «виллис» с водителем Балдиным, который будет обслуживать вас весь период боевых действий. Ясно?
— Слушаюсь.
Еду на новом американском «виллисе». Солнце палит нещадно, и тент, растянутый над машиной, пылает жаром.
Уточнилось и направление. Еду в самый крайний угол Восточной Монголии — в Югодзирь, куда уже передвинулись части 17-й армии.
Со мной лейтенант К. Тихонов (спецкор отдела боевой подготовки газеты), младший лейтенант В. Нечухаев (фотокорреспондент) и капитан Е. Гехман (спецкор отдела партийной жизни газеты). Они едут по своим делам. Я должен лишь доставить их до места назначения.
Невыразимо прекрасна забайкальская земля в августе. Долины желтеют, переливаются золотыми потоками. Дозревает пшеница. Косогоры сопок в густых, непролазных лесах. Могучие сосны, кедры, ели вскинули свои макушки в поднебесье. Вечностью и незыблемым покоем веет от них. Придорожные полянки в цвету — буйно алеет кипрей, кипит белой пеной белоголовник, малиновыми кострами пылает в зелени трав марьин корень… В глубине лесных чащоб высвистывают свои незамысловатые песни какие-то птахи…
И краски и звуки мирные-мирные. А у нас на душе совсем другое — война. Лежим на поляне. Отдыхаем, смотрим в небо и молчим. И молчание это тревожное, тяжелое.
Проехали несколько деревень. На окнах домов то тут, то там перекладины из почерневших досок. Заборы развалились, накренились избы, во многих дворах поднялась лебеда и крапива. Куда ни кинь глаз, всюду нехватка хозяйских рук.
В военном городке пусто. Войска ушли, и обезлюдел городок. Мест для ночевки сколько хочешь. Решили обосноваться в продолговатом доме политотдела. Я занял пустую комнату № 13. Вместо постели расстелил на широком письменном столе пухлые подшивки газет.
Сон — не сон, а дремота охватила тело, усталость придавила голову к пахнувшей керосином подшивке.
Очнулся от громкого, четкого голоса Левитана. Передавалось сообщение о вступлении Советского Союза в войну против Японии.
Пробил наш час, забайкальцы и дальневосточники!
