Харбин — большой и шумный город. Магазины под русскими вывесками: «Иркутск», «Томский», «Омск» и т. д.
Вчера долго бродил по главной улице. Под вечер зазвонили колокола в православных церквах. Откуда-то сыпанули дружными группами студенты и гимназисты в форменных фуражках царского времени. Потом потянулись из магазинов и лабазов приказчики в калошах, в пальто с плисовыми воротниками, со свертками на пуговицах.
Цокали о мостовую подковы лошадей, а извозчики в широких бешметах и кожаных поясах с бляхами подгикивали: «Поберегись!» Ожила старая Россия. Напахнуло ушедшим. Так стойко здесь держится все русское. Даже не верится, что японцы господствовали в Харбине целых четырнадцать лет!
Стоим на станции Мудянцзян. Пути забиты составами. Их так много, что из машины, стоящей на платформе в середине эшелона, видны лишь заводские трубы и камуфлированные крыши японских военных складов. После пятидневной стоянки в Харбине мы все-таки едем в Хабаровск. Трудно сказать, надолго ли. Офицеры поговаривают, что не исключена новая поездка в Китай.
Идет дождь, и по запахам чувствуется близость моря.
За неимением новых писем, перечитываю старые. Приятно, что дома ждут, и горько, что до него так далеко и по расстоянию и по времени.
Живу в Хабаровске: неустроенно, напряженно, худо. В город надвинулось столько войска, что разместить всех хорошо невозможно. Сплю на чемоданах там же в редакции, где и работаю.
Пока повесть идет туго, стараюсь установить связи с хабаровскими писателями. Познакомился с Петром Комаровым и Андреем Пришвиным. С Дмитрием Нагишкиным знаком с 1938 года, с дней творческой конференции писателей областей, проходившей в Москве.
Вчера Петр Комаров дал мне рукопись молодого писателя Ажаева:
— Посмотрите. Нам кажется, это станет событием в литературе.
Вечером прочитал. Рукопись названа «Далеко от Москвы». Несмотря на поздний час, позвонил П. Комарову, попросил продолжение. Вещь незаурядная. Комаров пообещал на днях познакомить меня с автором этой рукописи.
Несколько кусков отобрал для газеты. Надеюсь, что автор даст согласие на публикацию.
Утром позвал редактор, сказал:
— Собирайтесь лететь в Чанчунь. Вас вызывают в Политуправление Ставки.
Стал собираться. Днем снова позвал редактор:
— Вы остаетесь здесь. В Чанчунь полетит Луговской.
К вечеру получил телеграмму от А.: «Получено из Москвы известие о твоей демобилизации, ждем домой».
Вчера был в клубе писателей на «литературной среде». П. Комаров познакомил с В. Ажаевым и Н. Задорновым. Первый молчалив, застенчив и даже мрачно насуплен. Второй, наоборот: сыплет историю за историей и так увлекательно, что заслушаешься.
Попросили выступить и меня. Я рассказывал о нашем походе через Хинганские отроги и пустыню Чахар.
П. Комаров попросил:
— Можно использовать из ваших рассказов один сюжет?
— Какой?
— Безводье в походе.
— Пожалуйста!
— Напишу стихи, — пообещал Комаров.
Живу все еще в Хабаровске в ожидании отъезда домой. Если комендант станции исполнит свое обещание, то седьмого января уеду.
Вот и пришла пора новой жизни, новых желаний и надежд.
Как видит читатель, не так уж много сохранилось записей о моей военной поре. Правда, записная книжка моя в коричневом переплете, которую я протаскал в кармане брюк четыре года, изрядно пообносилась, и десятка полтора записей совершенно стерлись. Кроме отдельных слов, разобрать ничего невозможно. Думаю, однако, что эти записи, относящиеся к сорок первому году, могли лишь дополнить какие-то отдельные штрихи, но принципиально изменить ничего не смогли бы. Восстанавливать эти записи по фантазии я не стал. Я хочу остаться перед самим собой и другими таким, каким я был в те далекие годы, находясь в войсках, о действиях которых не писали в сводках Совинформбюро. Записная книжка военной поры пролежала в моем столе более тридцати лет. Мне казалось, да, честно сказать, и теперь еще кажется, что в годы Великой Отечественной войны было столько героических подвигов, что я не имел права занимать читательское внимание рассказом о довольно будничной, хотя и военной жизни.
Но вот в самое последнее время я все чаще и чаще стал думать: а так ли это? Военная жизнь советского гражданина — понятие широкое и значительное. И что бы ни выпадало на плечи военному человеку — слава и геройство или повседневная служба, в которой нет условий для подвига, его обязанность честно и до конца исполнить свой сыновний долг перед Родиной.
С трудом перебелив свои записи из книжки военной поры, я долго не знал, какими словами закончить эту короткую повесть. И тут помог случай. Недавно я получил письмо, которое хотел бы привести здесь полностью:
