Возможно начать так: на рассвете у устья одной из трехсот тридцати трех рек, впадающих в Байкал, произошел страшный обвал. Нависшая вершина скалы надломилась внезапно и упала с таким грохотом и свистом, что отзвуки этого падения докатились до другого берега моря.
Старик носит две медали за Русско-японскую войну и Георгия за войну 1914 года.
До июня 1941 года не носил — стеснялся.
Месяц над Читой полный, светлый и упитанный.
К «Байкальской повести». Синь в распадках. Манящая даль.
Егор Егорович — молодой парень, охотник, — души не чает в Насте.
Люблю утро. Оно несет известия со всех фронтов. Жду, жду новых грозных событий. Под Сталинградом развернулась гигантская битва. Масштабы ее потрясают воображение. Нет слов, чтоб выразить и радость и гордость нашими людьми. Слышал, как на улице кто-то сказал: «Душа поет от таких известий».
Тянет на художественное, на большое. Мечтаю о «Строговых», о повести о любви, о пьесе.
К «Байкальской повести».
Разбуженные зычным грохотом в разных концах байкальского побережья, встревоженно поднялись люди. Из шалаша на песчаном мысу выскочил Епифан Подкорытов.
Настя отбросила коромысло с ведрами и долго стояла, прислушиваясь и не замечая, как набегающие волны обдают брызгами ее ноги.
Из желтенького домика научной станции выбежал Николай Петрович Бриллиантов и долго стоял не двигаясь.
Так продолжалось несколько минут, потом все эти люди, оказавшиеся в разных местах, направились по своим делам, оглядываясь, недоумевая и тревожась по поводу случившегося.
К сюжету: 1) обрыв скалы 2) тревога 3) поиски, что произошло 4) встречи 5) поиски друг друга 6) любовь: Настя — Егор — Николай 7) Люба-инженер 8) вести с фронта 9) тайные помыслы 10) у каждого свое 11) успехи начатого дела.
Вот и начался новый год. Что он несет мне? Каков-то он будет?
Мысленно обращаюсь ко всем своим родным и друзьям и шлю им лучшие пожелания.
Итак, новый год начался…
Новый год встретили уныло. Сидели с Иваном Ивановичем (поэт И.И. Молчанов-Сибирский) в комнате под сводами.
Когда ударило 12 часов, Ив. Ив. подал мне руку, и мы долго стояли взволнованные. Потом закурили и опять молчали. Мысли мои витали вдали, они были с А., и потому, что ее не было, хотелось тихо, как от обиды, заплакать.
Я говорил:
— Ничего, ничего, будет и на нашей улице праздник.
Ив. Ив. молча курил, устремив тоскливый взгляд в сторону.
Звезды над Читой какие-то зеленые. А на днях над восточной сопкой я видел звезду, которая была совершенно фиолетовая.
К «Байкальской повести».
Когда Байкал тих и гладок, небо в нем отражается, как в зеркале, отражение бывает настолько точным, что видно, как перемигиваются звезды.
Летом за Читой в одном распадке я видел вывороченные камни — валуны. Дождевые струи их издолбили, и они как в оспенных язвах. По бокам валуны поросли сизым, неживым мхом.
С высоты одной сопки виднеется озеро Кенон. В солнечный день озеро блестит в горах, как стекляшка, брошенная ребятишками в канаву.
Подполковник Т. рассказал:
— У меня два сына: Павел и Евгений. Первый 1922 года рождения, второй моложе. Оба в армии, на фронте. Павла убили в июне 1942 года. Подумали мы с женой — была она уже беременна — и решили: пусть родится еще сын. И сын родился. Назло врагам назвали его тоже Павлом. Русских не истребишь!
19 лет я в армии, а на войне непосредственно был три дня. (Ездил с делегацией на Халхин-Гол.)
Сын Евгений придет, спросит:
— Ну, как, батька, воевал?
Что скажу?
Поздний вечер двенадцатого февраля.
Граница. Совсем рядом притаился в темноте город Маньчжурия, с крупным гарнизоном японских войск. Сидим с Иваном Ивановичем в землянке. Тускло светит лампешка, с шумом топится печка.
Странно вообразить, что неподалеку другой мир, другие люди, все, все другое.
Вчера возвращались из Соловьевска в Борзю. Пригласили участвовать в конференции по фольклору. Настроение стало более светлым, но вслед за этим узнал о тяжелых событиях, Харьков — Донбасс. Захлестнула горечь. А в Западной Европе без перемен.
Нет, видно, Россия, твоя большая судьба в твоих руках, и только ты одна можешь определить свое будущее.
Сегодня возвращаемся в Читу. Пасмурно. Скучны и безмолвны песчаные улицы Борзи.
Небо заволокло. Солнце, блестевшее днем, потонуло в какой-то поднебесной измороси. Степь желта, пустынна и сурова.
Сколько мне еще бродить здесь?
Мысли о повести «Забайкальцы» (доля солдата). Наблюдений все больше и больше.
Ночью в сосновом лесу я слышал, как вверху с шумом проносился ветер, а внизу на земле было необычайно тихо и уютно.
Если б не искры, летящие из труб землянок, ни за что не поверил бы, что лежит здесь в крепком солдатском сне целая дивизия.
