И любит до сих пор. Иногда на улице она, махнув рукой на аллергию, садится приласкать какого-нибудь подвального котёнка, а потом весь день чихает, как из пушки. Но выглядит при этом очень счастливой. Чего не скажешь о папе, который ужасно сердится, что она "ведёт себя, как ребёнок".
Аллергия – это жутко неудобно. Например, когда нас с сестрой ещё не было на свете (сто лет назад), мама работала журналистом и часто ездила по всяким деревням, где гостиниц нет, а в каждой избушке – по кошке. И ей иногда приходилось ночевать, «сидя на крыльце под звёздами». Потому что находиться в одном доме с кошкой она просто не могла. Даже если выпить специальные таблетки.
Но аллергии этого показалось мало. Она росла и ветвилась, как зловещее чёрное дерево. И постепенно захватила и всех остальных зверей. Мама стала безудержно чихать в конюшнях и цирках, задыхаться в зоомагазинах и на выставках собак.
В общем, к тому времени, как мы с сестрой родились, у нас уже не было ни малейшего шанса на домашнее животное. Разве что рыбки. Но…
"Рыбки не будут тебя любить, – вздыхает мама. – А ты ведь именно этого хочешь".
"Рыбки мрут, как мухи, – добавляет папа. – А ты потом будешь рыдать, пока мы не поседеем".
Они, конечно, правы. Но как же я завидую тем, у кого дома есть хоть кто-то живой! А у меня – только моя ужасная сестра. Я бы с радостью променяла её на попугайчика. Или морскую свинку.
Но лучше всего была бы, конечно, кошка. Они самые классные. Даже лучше собак.
Когда вырасту, куплю большой дом и заведу всех зверей, какие только существуют на свете! Я уже всё придумала. Кролика будут звать Эдвард, лисёнка – Джек…
"А я не смогу приходить к тебе в гости", – грустно говорит мама.
Ладно, для неё построю отдельный маленький домик в саду.
Родители, правда, взяли и укатили на две недели в этот свой Питер. Мы с сестрой до последнего не верили, что они так поступят. Нет, нам, конечно, нравится у бабушек. Смотреть мультики, сколько влезет, и есть печенье с конфетами, когда хочешь, хоть перед обедом, хоть вместо. Но две недели… мы с сестрой даже ссориться почти перестали и, кажется, ни разу не подрались. И зачем, спрашивается, сбегать от таких чудесных детей?
Но речь не о нас. А о кошке. В Питере, оставшись без присмотра, родители совсем впали в детство. Как ни позвонишь – они занимаются чем-то таким… ну, совсем не взрослым. Танцуют в подворотне, пережидая дождь. Прицениваются к мётлам в магазине "Ведьмино счастье". Придумывают себе эльфийские имена, сидя на берегу Финского залива. Загорают на газоне перед каким-то дворцом… в общем, детский сад!
А ещё они прислали нам открытку, где были нарисованы два котика, гуляющие под зонтом по Питеру, и написано: "Жизнь моей воображаемой кошки".
Когда мне удалось, наконец, выдрать открытку из когтей моей жадюги-сестры, которая читать, конечно же, не умеет, но захапать себе родительский подарочек всегда готова, я заперлась в ванной и под истошные вопли "бедного ребёнка" прочитала:
Дальше я не дочитала, потому что моя слабачка-сестра, которая даже тарелку с супом поднять не может, выломала дверь в ванную, налетела на меня, как смерч, и вцепилась в открытку…
В общем, когда бабушки нас растащили, от котиков остались рожки да ножки, точнее ушки и зонтики. И пока сестра, рыдая, запихивала этот никчемный мусор в свой тайник, о котором я типа не догадываюсь, я сидела под столом и думала, хотела бы я, чтобы моя кошка гуляла сама по себе? Ведь она может уйти и не вернуться. Так ничего и не решила.
Зато завела себе воображаемую сестру: которая не дерётся, не жадничает, не пристаёт, не выпендривается, не ноет, не обзывается, не ябедничает, не берёт мои вещи, не… не… не…
Не знаю, почему так получается. Будто кто-то специально подглядывает из-за угла и поджидает. И пока мы с бабушками, придерживает всё плохое, а как только появляются родители – вытряхивает, как пыль из пылесосного мешка.
