Моя жизнь полностью

В течение трех часов я сидела в напряжении и замешательстве, наблюдая за изумительной ловкостью Павловой. Казалось, будто тело ее состоит из стали и резины. Ее прекрасное лицо приняло суровое выражение мученицы. Ни разу она не остановилась ни на минуту. Казалось, подобная тренировка в целом направлена на то, чтобы полностью отделить гимнастические движения тела от разума. Разум же, напротив, может только страдать, пребывая в отчуждении от этой суровой дисциплины мускулов. Все это представляет собой полную противоположность всем теориям, на которых я основала свою школу; согласно им, тело обретает прозрачность и становится проводником разума и духа.

В двенадцать часов подали завтрак, но за столом Павлова сидела бледная и почти не притрагивалась ни к вину, ни к пище. Признаюсь, я проголодалась и съела много пожарских котлет. Павлова отвезла меня назад в гостиницу, а сама отправилась в императорский театр на одну из бесконечных репетиций. Я же, очень усталая, бросилась на кровать и заснула крепким сном, благодаря свою звезду за то, что уберегла меня от злой судьбы, которая могла бы даровать мне карьеру балетной танцовщицы!

На следующий день я опять встала неслыханно рано, в восемь часов утра, чтобы посетить императорскую балетную школу, где увидела маленьких учеников, стоящих рядами и проделывающих все эти мучительные упражнения. Они часами простаивали на носках, словно жертвы жестокой и бессмысленной инквизиции. Огромные пустые танцевальные залы, лишенные какой-либо красоты или вдохновения, с большим портретом царя на стене в качестве единственного украшения, походили на камеры пыток. Я сильнее, чем когда-либо, почувствовала убеждение, что императорская балетная школа враждебна как природе, так и искусству.

После недельного пребывания в Петербурге я отправилась в Москву. Сначала публика там не проявляла такого восторга, как в Петербурге, но я приведу отзыв великого Станиславского:

«Приблизительно в этот период времени, в 1908 или 1909 году, не помню точно даты, мне посчастливилось узнать два больших таланта того времени, которые произвели на меня сильное впечатление: это были Айседора Дункан и Гордон Крэг.

Я попал на концерт Дункан случайно, ничего дотоле не слыхав о ней и не прочтя ни одного из объявлений, возвещавших о ее приезде в Москву. Поэтому меня удивило, что среди немногочисленных зрителей был большой процент артистов и скульпторов с С.И. Мамонтовым во главе, много артисток и артистов балета, завсегдатаев премьер или исключительных по интересу спектаклей. Первое появление Дункан не произвело большого впечатления. Непривычка видеть на эстраде почти обнаженное тело помешала разглядеть и понять самое искусство артистки. Первый, начальный номер ее танцев был встречен наполовину жидкими хлопками, наполовину брюзжанием и робкими попытками к свисту. Но после нескольких номеров танцев, из которых один был особенно убедителен, я уже не мог оставаться хладнокровным к протестам рядовой публики и стал демонстративно аплодировать. Когда наступил антракт, я, как новокрещеный энтузиаст знаменитой артистки, бросился к рампе, чтобы хлопать. К моей радости, я очутился почти рядом с С.И. Мамонтовым, который проделывал то же, что и я, а рядом с ним был известный художник, потом скульптор, писатель и т. д. Когда рядовые зрители увидели, что среди аплодирующих находились известные в Москве художники и артисты, – произошло сильное смущение. Шиканье прекратилось, но рукоплескать пока тоже еще не решались. Лишь только публика поняла, что хлопать можно, что хлопать не стыдно, начались сначала громкие аплодисменты, потом вызовы, а в завершение – овация.

После первого вечера я уже не пропускал ни одного концерта Дункан. Потребность видеть ее часто диктовалась изнутри артистическим чувством, близко родственным ее искусству. Впоследствии, познакомившись с ее методом, так же как с идеями ее гениального друга Крэга, я понял, что в разных концах мира, в силу неведомых нам условий, разные люди, в разных областях, с разных сторон ищут в искусстве одних и тех же очередных, естественно нарождающихся творческих принципов. Встречаясь, они поражаются общностью и родством своих идей. Именно это и случилось при описываемой мной встрече: мы с полуслова понимали друг друга.

Я не имел случая познакомиться с Дункан при первом ее приезде. Но при последующих ее наездах в Москву она была у нас на спектакле, и я должен был приветствовать ее как почетную гостью. Это приветствие стало общим, так как ко мне присоединилась вся труппа, которая успела оценить и полюбить ее как артистку.

Дункан не умеет говорить о своем искусстве последовательно, логично, систематично. Большие мысли приходят у нее случайно, по поводу самых неожиданных обыденных фактов. Так, например, когда ее спросили, у кого она училась танцам, она ответила: